1 глава. Смех ворона

Мюнхен постепенно укрывался снежным одеялом, а запах немецкого города напоминал смесь дорогого парфюма, свежеиспеченных брецелей и ледяной стерильности Альп, спускающейся к Изару. Здесь даже тени на Людвигштрассе кажутся вычерченными по линейке, а тишина в богатых кварталах Леэля нагнетает угрюмых жителей.

Для Феликса город сузился до размеров допросной камеры на Эттштрассе, что угнетала своими узкими холодными стенами.

Всего в нескольких метрах отсюда светлел Английский сад. Баварцы в кашемировых пальто спешили за своим утренним кофе. Двери управления отворились, пропуская вперед высокую фигуру, одетую с изыском в дорогие одежды. Это был Клаус Краузе, один из самых известных адвокатов Мюнхена. Следом за ним едва переставлял ноги, пряча лицо в капюшоне черного худи, Феликс.

Клаус не оборачивался. Он выполнил свою работу: указал полиции на процессуальные нарушения при задержании несовершеннолетнего и вытащил парня под залог и попечение родителей до первых результатов экспертизы.

У подножья лестницы, прислонившись к серой стене здания, стоял Себастьян. Он смотрел, как его отец пожимает руку отцу Феликса, принимая на подпись документы.

Себастьян знал, что это означает: Феликс теперь «неприкасаемый» для полиции, но «мишень» для всех остальных. Зубы юного Краузе издали противный звук, напомнив скрежет мастихина по холсту. Он был недоволен таким раскладом во всяком случае, потому что его друга привселюдно опозорили, опорочив имя и навесив ярлык «убийца». Жители Баварии ведь не забудут и так просто не отпустят Феликса, превратив его жизнь в ад.

— Я так и знал, что из тебя ничего путного не выйдет. Ты хоть понимаешь, что теперь скажет народ? — кричал Карл, из-за чего слюни из его рта брызжали, разлетаясь в разные стороны.

— О, тебя теперь волнует, что другие будут говорить за спиной? Тебя это не волновало, когда ты избивал меня или мать, раз за разом.

— Мы ещё дома поговорим с тобой, щенок.

Феликс удрученно посмотрел на Себастьяна. Теперь ему были запрещены любые контакты со свидетелями, находящимися на вечеринке. А это означало никакого Себастьяна и никакого Генри, пусть тот и был без сознания, до предварительного следствия.

Краузе кивнул другу, мол: «всё будет хорошо, я всё решу». Феликс отрицательно помотал головой, ступая вслед за Карлом.

1

Генри чувствовал затылком, как все пялились и оборачивались ему вслед, пока он шел по длинному коридору школы. Он хотел слиться со стеной, лишь бы все прекратили проявлять к его персоне такой очевидный интерес. Генри не понимал, что он чувствовал или, что должен был почувствовать в связи с последними событиями. Феликса забрали на глазах у всей школы как какого-то преступника. Не хватало только наручников, которые должны были сковать его запястья и полицейской сирены.

— Генри!

Он обернулся, встретившись зелеными глазами с карими напротив. Томас пытался отдышаться, видимо бежал.

— За тобой кто-то гнался?

— Нет, — с пыхтением вымолвил Томас.

— Тогда почему ты выглядишь так, словно за тобой гналась стая разъяренных собак?

— Я пытался тебя догнать. Ты невозможно быстрый, друг.

Генри с Томасом переглянулись и расхохотались. Ученики продолжали сновать туда сюда, выгибая шеи в попытках рассмотреть получше парочку.

— Что ты думаешь по поводу случившегося?

— Я не знаю. Всё так странно и необъяснимо, запутанно, как клубок с нитками.

— Я тоже ничего не понимаю. Феликс конечно же мудак, отморозок, чудовище, но он точно не убийца. И..., — Генри замолчал, пытаясь подобрать слова. Ему было неловко об этом говорить. — А ещё он мой...

— Парень? — скривившись, сказал Томас.

— Знаю, что ты всё ещё недоволен подобным раскладом, я тоже в шоке. Однако он не такой уж и плохой, каким пытался казаться поначалу. Может прояви он раньше свои хорошие стороны, то мы бы уже давно... Черт, неужели это я говорю?

— Я сейчас в недоумении, мягко говоря.

Генри прикрыл глаза, сделал маленький вдох, а затем крупный выдох и вдруг неожиданно улыбнулся.

— Что тебя так рассмешило? — Томас в вопросительном жесте выгнул бровь.

— Я вдруг вспомнил кое-что. Нашу первую встречу с ним. Я тогда посчитал его полнейшим кретином, — выпалил Генри, собравшись с мыслями. — Он превращал мою жизнь в ад, не давал мне прохода, изводил и разрушал. Но почему я... Почему я не чувствую ненависти? Почему я так легко ему сдался? Я болен?

— Нет. Ты просто влюбился. Пусть любовь эта и больная, и неправильная. Но мне ли об этом говорить?

Генри недоуменно посмотрел на Томаса, мол: «я чего-то не знаю?» Томас молчал и, кажется, не собирался отвечать.

— Даммер мёртв, — осипшим голосом прошептал Генри.

— Что ты чувствуешь по этому поводу?

— Я чувствую... Облегчение? Знаю, что так нельзя говорить. Но тот, кто это сделал, он явно его ненавидел.

— Не веришь, что это и правда мог сделать Феликс?

— Не хочу верить, — сказал Генри и застыл, вспоминая все события за прошедшее дни.

— Прости, я не хотел напоминать. Я просто волнуюсь, — бросил Томас, прикоснувшись к плечу друга.

— Да, знаю. Я в порядке.

— Честно?

Генри слабо кивнул головой. Томас хотел было сказать что-то ещё, но не стал, уличив друга во лжи. Шепот мимо проходящих учащихся доносился до их ушей, вследствии чего у зеленоглазого юноши скрежетали зубы.

— Слышала, да?

— А я всегда знала, что Шульц с его нравом когда-нибудь пришьет человека, — высокомерно вымолвила мимо проходящая брюнетка.

— Он реально нагоняет ужас.

Томас разглядывал спины уходящих девушек. А после перевел взгляд на Генри. Он сжал губы в тонкую полоску, после чего разомкнул их и вымолвил:

— Как же раздражает. Они даже не попытались разобраться, не искали виновного, свалив всё на Феликса.

— Так обычно и бывает. Слухи быстро распространяются и теперь знает даже наш уборщик Фридрих о том, что случилось. Мне теперь интересно исключат ли его, — сказал Томас и кивнул Генри в сторону мужского туалета, мол, чтобы они ушли с коридора, так как все то и делали, что глазели на них.

— Думаешь, могут?

Мальчишки пробирались сквозь толпу снующих учеников, и выдохнули лишь тогда, когда оказались в нужном месте. Проверив все кабинки и увидев их пустующими, Генри снова заговорил:

— А ведь действительно могут. Я и не подумал об этом. Школа ведь теперь очернена дерьмовой репутацией. Сперва несчастный случай на третьем этаже, затем смерть Питера, и теперь это.

— К сожалению так и есть.

— И что теперь? Мы не можем так всё оставить, ведь...

Генри и сам был шокирован своим рвением добиться справедливости. Может потому что Феликс не раз его спасал? Или потому что внезапно воспылал к нему ярыми чувствами, наконец признавшись себе в том, что он к нему неравнодушен?

— Мы ничего не сделаем, Генри. Его обвиняют в убийстве, улик у нас нет. Мы даже не знаем, кто это мог быть. Уве многим не нравился, только вот он нагонял дикий страх, вследствии чего к нему никто не подходил на пушечный выстрел.

— Как же меня это бесит.

Генри недовольно пнул кабинку. Наблюдая за другом, Томас хмыкнул. Он видел его таким и не раз, но точно не в защиту Шульца.

За окном диким ревом проносился ветер, сшибая вокруг себя ветви голых деревьев. Мюнхен всё ярче окрашивался в белый цвет. В туалете стоял собачий холод из-за продуваемых окон, или из-за того, что Генри замерзал от ужасной несправедливости. Между его рыжих бровей топорщилась изогнутая в V-образном положении темная складка, а из носа выходил морозный пар.

— Ты ведь ничего не помнишь с той ночи, верно?

— Ничего. В памяти темень и я помню только Ирму, которая предложила мне пойти на вечеринку. Я же противился до последнего, пока она не сказала, что там будешь ты.

— Я? Она правда так сказала?

Томас побледнел, подошел к плиточной стене и прислонился к ней, чтобы не упасть. Он шокировано смотрел на Генри не в силах что-либо произнести.

— Да. Она сказала, что ты будешь на ней, потому что тебя пригласил Себастьян. Я конечно удивился, но поверил, черт... Я ведь... Я доверял ей. Думал, что мы становимся друзьями. Она была очень милой, правда милой, а я — слепец, ничего не видел и не хотел видеть.

— Ты не знал. Не знал, что рядом находится змея, готовая вонзить в тебя свои ядовитые клыки в любую минуту. Не знал, что кто-то планирует тебя убить.

Томас внезапно притих. Генри удивленно взглянул на него и окликнул, но тот не поддался. Он смотрел в одну точку, ни на что не реагируя. Может ему показалось, но его друг дрожал, словно не мог согреться, только вот Генри знал, что это не от холода, но не решался расспросить у Томаса в чём дело.

— Может тебе воды? — спросил Генри, не сумев обуздать беспокойство.

— Н-н-е  н-н-адо.

— Уверен?

— Да.

Генри обнял себя, желая, чтобы этот адский круговорот закончился. Сколько ещё людей пострадает от рук Даммера? Он даже с того света не оставляет их в покое. Чудовище, что не в силах покинуть их серый мир, преследует их даже после своей смерти, и это не Питер, покончивший с собой, уход из жизни которого имело также последствия, огромные последствия, однако во всём, опять же, всё равно был замешан Даммер. Неспроста же у него фамилия созвучная с фамилией известного серийного убийцы.

— Как думаешь... Уве достаёт Питера в мире ушедших из жизни?

— Не думаю. Место, где сейчас находится Даммер, в него не попадают такие светлые и чистые люди как Питер.

— Ты прав. Хоть где-нибудь он должен быть счастливым.

— Мне так жаль его. Какой же он монстр. Измываться над собственным другом, довести его до..., — Томас замолчал, перебирая слова в голове.

— А что между тобой и Себастьяном?

Генри резко сменил тему, чем заставил Томаса подпрыгнуть от неожиданности. Он побледнел, а затем покраснел, пытаясь справиться со сбившимся дыханием.

— М-между мной и... Между нами ничего быть не может. Почему ты спрашиваешь?

— Вижу, что вы ближе, чем кажется на первый взгляд. Он смотрит на тебя как на добычу.

— Вздор!

— Да нет, правда. Видел я этот наблюдательный взор, сканирующий, пронзительный, проникающий в самую дальнюю часть человеческой души.

— Вау, ты описываешь всё так, что мурашки по коже, — пробормотал Томас. Ему всё ещё было не по себе из-за воспоминаний о том беспамятном вечере и проницательности Генри.

— Я не прав?

— Всё достаточно сложно. Мы не близки и никогда... — Томас запнулся на последнем слове.

Воспоминания градом обрушились на его отяжелевшую голову. В последнее время ему удавалось не сильно утопать в них, но и реальность его, мягко говоря, угнетала.

11. 09. 2011.

Это была теплая безветренная осень, почти середина сентября. Лето закончилось, а это означало лишь одно: не желающие возвращаться к новому учебному году школьники должны были снова посетить серые стены, погрузившись в изучение новых сложных тем.

Мальчик с ярко-желтым рюкзаком вышагивал в сторону огромного кирпичного здания, что грозно возвышалось над прохожими. Как думал он, школа выглядела настолько неприятно, что можно было спутать ее с какой-нибудь тюрьмой, не иначе. Ему нравилось представлять взгляды людей, которые со стопроцентной точностью заприметили его новый рюкзак и чисто-выглаженную форму.

Он шел, подвывая себе под нос мотив известной только ему одному песни. Кажется она была саундтреком из сумерек. Тех самых, по которым сходили с ума все девочки в его классе, и Томас являлся одной из них. Правда он не девчонка, но и на парня малость не смахивал, вследствии чего над ним издевались его одноклассники. Они изводили его, называли принцесской, а то и хуже — караулили его за школой.

У Томаса не было друзей. Он пытался, конечно, завязать разговор с кем-либо и не раз, но его застенчивость мешала ему раскрепоститься, быть смелее. Вот он и получал от всех, даже от изгоев его класса. Мальчик мечтал стать невидимкой, исчезнуть, раствориться в воздухе, лишь бы его никто не замечал, лишь бы его никто не трогал.

«Почему я отличаюсь? Почему не могу быть как остальные? Что со мной не так? Я болен?»

Ворох вопросов заполонил бедную кудрявую голову мальчика. Он видел как Элла Бернштейн хихикала с Эммой Вайнштейн и поглядывала мельком на него.

Томас невольно осмотрел себя. Штаны новые, рубашка постирана и выглажена. Всё на месте, он не одет как-то странно или отличительно от других учеников. Так почему же над ним смеялись? Думал Томас.

Он тихонько зашел в класс, стараясь не сильно привлекать чужое внимание, но не вышло. Его заметил Альфред Нойман — местный хулиган, задира и дебошир.

— Так, т-а-а-к, кого я вижу? Это же наш маленький педик.

Томас не понимал значение слова «педик». Это разновидность каких-то сладостей? Или может это название сиропа от кашля?

— Эй, я к тебе обращаюсь!

Томас не заметил момента, когда Альфред оказался возле его стола. Мальчик неуверенно поднял голову вверх, оказавшись лицом к лицу с Нойманом.

— Я с-сделал что-то н-н-е т-т-ак?

— Да, родился, например, — сказал он и класс разразился противным хохотом.

Дружки Ноймана тоже смеялись так, что из их маленьких ртов вылетали слюни. Да хохот этот был настолько долгим, заливистым и надоедливым, что Томасу хотелось закрыть уши, чтобы его не слышать.

— Дрянные мои штаны, какой же ты жалкий. Мамочка разве не говорила тебе, что делают с такими как ты? — Нойман наклонился и прошептал на ухо Томасу. — Бедный маленький педик, не знающий значения слова «заднеприводный».

Томас вздрогнул. Он не понял, что имел ввиду Альфред, но ему стало не по себе. Весь класс глазел на них и злорадно хихикал. Десятки учеников поглядывали то на Ноймана, то на Томаса, желая продолжения зрелищ.

Кто знает что могло случиться, если бы в класс вовремя не вошла фрау Гротеволь – их учительница. Она суровым взглядом смерила всех учеников, а затем провозгласила:

— Альфред Нойман, ты опять за своё? Что скажет твоя мать – фрау Нойман, когда я вызову ее в школу? Разве ты забыл чем это вывернулось для тебя в прошлый раз? Не смотря на то, что твои родители весьма уважаемые личности в городе, я не потерплю такого непослушания! А теперь ступай и садись туда, куда тебе положено. Оставь бедного Ньюмана в покое.

Альфред раздосадовано сперва взглянул на Томаса, затем на фрау Гротеволь и засеменил к своему месту. Все в классе разочарованно вздохнули и зашушукались.

— Прошу сохранять молчание, если не хотите писать доклад на тему «почему мы боимся тех, кто на нас не похож».

— Я с тобой ещё не закончил, — услышал Томас шепот, доносившийся по левую сторону от его стола.

Он удрученно поджал губы, весь сгорбился и уменьшился до маленьких размеров. Его глаза неотрывно смотрели на фрау Гротеволь, а его пальцы намертво сжали в руке ручку, которой он вырисовывал незамысловатые узоры.

Томас очень любил рисовать и это получалось у него лучше всего: рисовать разные фигуры, срисовывать картинки из старых учебников, да и в целом изображать недовольные гримасы прохожих на улице или же перекошенные физиономии своих одноклассников. Учителя часто ругали его и грозились показать его разрисованную на полях тетрадь родителям, и он перестал, испугавшись гнева матушки. Теперь он делал это тайно и не в школьных тетрадях, а в своих собственных дневниках, которые ему подарил Манфред, уловив талант мальчика. Они договорились, что это будет их маленьким секретом.

В дверь постучали и Томас на секунду оторвался от своих абстрактных линий. Их урок нарушил вошедший директор и рядом с ним остановился незнакомый мальчик его возраста. У него были белоснежные, как снег, волосы и Томас никогда таких не видел. Он сравнил его облик с мальчиком из сказки «снежная королева». Как же его звали? Кай. Вот как он окрестил незнакомца. Его голубые глаза напоминали Томасу хрупкий лед, что мог разразиться мелкими осколками, вонзившихся в сердце мальчика. Их глаза вдруг встретились, но это было мимолетным пересечением. Кай всего лишь осматривал класс, в итоге вперившись льдышками в дальний угол. Его взгляд не выражал абсолютно ничего. Он словно был не заинтересован в происходящем.

— Кажется у нас новенький, — провозгласила фрау Гротеволь. — Представься, будь добр.

— Себастьян, что в переводе с греческого означает «священный».

«Какой высокомерный», — подумал Томас.

Ученики зашушукались между собой. Девочки мечтательно вздыхали, мальчики же оценивающе осматривали с ног до головы новенького. Себастьян ни на кого не смотрел, чем напоминал беспристрастную мраморную статую.

— Может ты расскажешь нам что-то о себе? Нам всем было бы интересно послушать, — сказала фрау Гротеволь. Этим вопросом она предоставила Себастьяну шанс представиться.

— Я считаю, что интеллект присутствующих несколько не достигает моего уровня. Не вижу смысла говорить о себе тем, кто не способен достойно проанализировать и принять эту информацию.

Перешептывание прекратилось. Все были шокированы речью новичка и сама учительница пришла к выводу, что не даст спуску Себастьяну, невзирая на то, что его семья была очень богата и влиятельна в Баварии.

— Теперь я могу сесть?

— Садись.

Новичок сел на место, которое никто в классе не осмеливался занимать, рядом с Феликсом Шульцем – их местным недотрогой, молчуном и в целом волком-одиночкой. На удивление всех учеников, включая Томаса, он не прогнал его, не сказал убираться вон или того хуже не поколотил его. Он не сделал ничего, что могло угрожать жизни юного Себастьяна.

«Возможно позже», — подумал кто-то из них.

Наши дни

— Ау, Томас!— Да, я здесь, — неуверенно ответил он.

— Ты неожиданно выпал из жизни, когда я говорил про вас с Себастьяном, — встревоженно сказал Генри.

— Нет никаких нас, и никогда не было, — пробормотал Томас, снова возвращаясь в мыслях к васильковым глазам.