Хроника сломанных рёбер

К двенадцати годам Эндрю Миньярд знал о боли всё. Он знал, что она бывает острой, как бритва, тупой, как удар обухом, и тягучей, как застоявшаяся вода в подвале. Но самой страшной он считал ту боль, которую видел в глазах Нила, когда тот смотрел на него. Это была жалость. Жалость — это то, что делает тебя слабым. Эндрю выжигал её из Нила всеми доступными способами, даже если для этого приходилось быть жестоким с самим собой.Их новая семья — чета Гаррисон — казалась идеальной. Мистер Гаррисон был пастором, миссис Гаррисон пекла яблочные пироги, от которых пахло корицей и обманом. В их доме всегда играла тихая музыка, а на полках стояли фарфоровые фигурки.— Здесь красиво, — шептал Нил в первую ночь, прижимаясь к Эндрю на слишком мягком матрасе.— Здесь слишком чисто, — ответил Эндрю, глядя в потолок. — Запомни, Нил: чем чище снаружи, тем больше грязи они прячут в шкафах. Не расслабляйся.Эндрю оказался прав уже через две недели.Мистер Гаррисон верил в «очищение через страдание». Он не бил по лицу — это оставляло следы, которые могли заметить в церкви. Он использовал тонкие ивовые прутья и холодную воду. И, конечно, его первой целью стал Нил. Пастор видел в его ярких, испуганных глазах «семена непослушания».В ту среду, когда Гаррисон велел Нилу спуститься в прачечную для «серьезного разговора», Эндрю преградил пастору путь в дверях кухни.— У него лихорадка, — сказал Эндрю, глядя прямо в водянистые глаза мужчины. Его голос был плоским, как лезвие ножа. — Он не может встать. Но я... я чувствую, что мне тоже нужно «очищение». Мои мысли сегодня были очень темными, сэр.Гаррисон замер. Он внимательно посмотрел на Эндрю. Ему нравился этот мальчик — его неподвижность, его способность молчать, когда другие кричали. Это был вызов.— Твое рвение похвально, Эндрю, — произнес пастор с тошнотворно-мягкой улыбкой. — Иди в прачечную. Набери ванну холодной воды.Эндрю кивнул. Проходя мимо Нила, он сжал его плечо так сильно, что остались вмятины. Это был приказ: «Сиди здесь и не издавай ни звука».Следующие четыре часа превратились для Нила в пытку тишиной. Он сидел на полу в их спальне, зажав уши руками, хотя из прачечной не доносилось ни крика, ни стона. Эндрю никогда не кричал. Это был его личный бунт — не давать им удовольствия слышать свою слабость.Когда Эндрю вернулся, он выглядел почти нормально. Только его лицо было мертвенно-бледным, а пальцы посинели от холода. Его одежда была насквозь мокрой и липла к телу, как саван.Нил бросился к нему, хватая за руки.— Эндрю! Боже, ты весь ледяной...— Отойди, — Эндрю оттолкнул его, проходя к шкафу за сухой одеждой. Каждое движение давалось ему с видимым трудом.— Он сделал это с тобой? Из-за меня? — Нил всхлипнул, закрывая лицо руками. — Он хотел меня, а ты...Эндрю резко обернулся. Он подошел к Нилу и, схватив его за подбородок, заставил смотреть на себя.— Слушай меня, Абрам. Ты — это не «из-за тебя». Ты — это константа. Моя работа — следить за тем, чтобы ты оставался таким, какой ты есть. Если ты начнешь винить себя, ты станешь таким же, как они. Ты станешь слабым. Ты этого хочешь?— Нет, — прошептал Нил, захлебываясь слезами.— Тогда вытри сопли и принеси одеяло. Мне нужно... немного согреться.В ту ночь Эндрю метался в бреду. У него началось воспаление легких. Он шептал что-то на непонятном языке, вцепляясь в простыни, и Нил, игнорируя все запреты, залез к нему под одеяло, пытаясь согреть его теплом своего тела. Он обнимал Эндрю, чувствуя, как под кожей перекатываются острые ребра, и клялся всем богам, в которых верил пастор, что однажды он станет достаточно сильным, чтобы Эндрю больше не пришлось заходить в темные комнаты вместо него.------------------------------Гаррисоны избавились от них быстро. Больной ребенок был обузой, а «безумный» взгляд Эндрю начал пугать пастора. После того как Эндрю, едва оправившись от болезни, «случайно» уронил тяжелый подсвечник на ногу Гаррисону, их вернули в систему.— Ты делаешь это специально, — сказал Нил, когда они сидели в социальном автобусе. — Ты специально делаешь так, чтобы нас выкидывали.— Конечно, — Эндрю смотрел в окно на проплывающие мимо поля. — Если мы будем оставаться слишком долго, они начнут привыкать. А когда люди привыкают, они начинают заходить слишком далеко. Нам нужно двигаться, пока я не найду то, что нам нужно.— А что нам нужно?— Безопасность, Нил. Место, где мне не нужно будет держать нож под подушкой каждую секунду.Но реальность была такова, что в тринадцать лет «безопасность» была для них мифом. Следующая остановка была еще хуже — приют закрытого типа, где старшие воспитанники устроили подобие гладиаторских боев.Там Эндрю впервые по-настоящему применил насилие. Не для защиты, а для профилактики.Когда местный «авторитет» попытался заставить Нила чистить его ботинки, Эндрю не стал ждать начала конфликта. Ночью он прокрался к койке этого парня и просто приставил заточенную ложку к его горлу.— Если ты еще раз посмотришь в сторону рыжего, — прошептал Эндрю, и его глаза в темноте светились как у волка, — я не буду тебя бить. Я просто вырежу тебе язык, пока ты спишь. И мне будет всё равно, что со мной сделают потом. Мне нечего терять. Улавливаешь?Парень уловил. Весь приют уловил. К тринадцати годам Эндрю Миньярд заработал репутацию психопата, к которому лучше не приближаться. Нила считали его «питомцем», его слабостью, но никто не решался проверить это на практике, потому что все знали: Эндрю Миньярд — это человек, у которого нет тормозов, когда дело касается этого рыжего мальчишки.Нил видел, как люди смотрят на Эндрю. С ужасом, с отвращением. И это ранило его сильнее, чем любые побои.— Они не знают тебя, — сказал Нил однажды, когда они прятались на крыше приюта.— Они знают достаточно, — ответил Эндрю. Он курил украденную сигарету, щурясь от дыма. — Они знают, что я опасен. Это то, что мне нужно.— Но ты не такой. Ты... ты добрый ко мне.Эндрю резко выдохнул дым и посмотрел на Нила. В его взгляде на мгновение промелькнула такая острая, невыносимая тоска, что Нилу захотелось закричать.— Не называй меня так. Никогда. Доброта — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Я — щит, Нил. А щиты сделаны из железа и крови, а не из доброты.В четырнадцать лет они совершили свой самый долгий побег. Они прожили на улице три месяца. Эндрю воровал еду, Нил учился быстро бегать. Они спали в заброшенных вагонах, согревая друг друга дыханием. Именно тогда Эндрю начал учить Нила драться — не потому, что хотел, чтобы Нил страдал, а потому, что боялся: однажды его не будет рядом.— Бей в глаза, в пах, в горло, — инструктировал Эндрю, прижимая Нила к пыльной стене вагона. — У тебя нет веса, чтобы бороться честно. Твоя задача — ослепить и убежать.— Я не хочу убегать без тебя.— Придется, — Эндрю ударил его по рукам, заставляя держать блок. — Если меня схватят, ты должен выжить. Ты — моя единственная удачная инвестиция, Абрам. Не смей её просрать.Эти слова — «моя единственная удачная инвестиция» — стали для Нила и проклятием, и спасением. Он понимал, что Эндрю поставил на его жизнь всё: своё здоровье, свою психику, своё будущее.Когда их наконец поймали — голодных, замерзших, но всё еще сцепленных руками — Эндрю не сопротивлялся. Он просто встал перед Нилом, закрывая его от полицейских, и поднял руки.— Его не трогайте, — сказал он. — Он просто шел за мной. Я его заставил.Это была очередная ложь в бесконечной череде обмана, которой Эндрю опутал их жизни, чтобы Нил оставался в глазах системы «чистым».Они еще не знали, что скоро их жизнь сделает резкий поворот. Что где-то в Колумбии молодой парень по имени Ники Хэммик подписывает бумаги, не подозревая, что он берет на себя не просто двух подростков, а двух израненных зверей, один из которых разучился чувствовать, а второй — чувствует слишком много.