Глава 9. На одной скорости

Андрей рассказывал про новый учебный этюд так, будто у него внутри включили свет. Размахивал руками, рассказывал о ракурсах, смеялся, когда не мог подобрать слово.

Ира сидела рядом на лавке, подтянув к себе одну ногу. У неё через полчаса начинались занятия в соседнем университете, на танцевальном, но она всё равно заехала к Кокошке между парами. Слушала его внимательно, с мягкой улыбкой, иногда поправляя выбившуюся прядь волос. 

Илья слушал молча. 

Он тоже умел говорить о финансовых моделях. Умел правильно, чётко, без запинок. Только почему-то никогда вот так, и от такой мысли внутри что-то неприятно сжалось.

А потом на третьей паре Яцкевич окончательно понял, что день не задался.

Воздух пах мокрым асфальтом, холодными листьями и кофе из автомата у входа. Обычно после душных аудиторий это помогало прийти в себя. Сегодня не помогло. Илья спустился по ступенькам, остановился чуть в стороне от потока студентов и застегнул ворот джемпера до самого подбородка.

— Ты сегодня какой-то совсем тихий, - заметил Куертов, когда они вышли из корпуса.

— Это плохо?

— Ты тихий с выражением "если меня тронуть, я рассыплюсь в муку".

Яцкевич хотел привычно пошутить в ответ или фыркнуть, но почему-то не получилось. Лёша это заметил первым и улыбка сползла с его лица почти мгновенно.

— Илюш? - уже без шутки спросил он. — Что случилось?

Илья открыл и закрыл рот. Самое неприятное было в том, что он не знал, что именно отвечать. Он почему-то почувствовал себя ещё хуже. Когда Деревяшкин шутил, можно было отмахиваться, разгонять шутки, ёрничать. Это было привычно и безопасно, а когда он замолкал - становилось не по себе.

— Я просто не выспался, - сказал Яцкевич.

— Ты третью неделю просто не высыпаешься, - заметил Влад.

Он говорил спокойно, без упрёка, но именно от этого Илье захотелось спрятаться.

— Бывает.

— Бывает, - согласился Куертов. — Но не так.

Илюша уставился на носки своих кроссовок. На одном из них засохла светлая полоска грязи. Он подумал, что надо бы почистить. Потом, что это совершенно неважно. Потом, что если он сейчас продолжит думать о кроссовках, то хотя бы не расплачется.

Кореш сделал шаг ближе, но не тронул его, за что Илья был благодарен ему.

— Тебя кто-то обидел? - осторожно спросил он.

— Нет.

— Что-то с оценками?

— Нет.

Яцкевич хотел сказать, что не надо смотреть на него так, будто он сейчас треснет по швам, но сил не было. Он только выдохнул и потёр лицо ладонями.

— Я не знаю, - сказал он наконец. Куертов чуть наклонил голову.

— Чего не знаешь?

— Ничего не знаю.

Голос предательски дрогнул. Яцкевич тут же сжал челюсти, но было поздно: Лёша услышал, Влад тоже. Повисла пауза, не неловкая, скорее бережная и от этой бережности стало почти больно. Кореш больше не улыбался, смотрел серьёзно, но не испуганно - и это немного помогало.

— Мне кажется, я всё время пытаюсь стать человеком, которым должен быть, - продолжил Илья. — Нормальным, чтобы родители не переживали. И я стараюсь. Я правда стараюсь.

Он сглотнул, горло саднило.

Деревяшкин тихо выругался себе под нос.

Яцкевич сдержанно кивнул, ему было стыдно. Дико, почти физически стыдно стоять посреди двора и говорить такие вещи. Как будто он признавался не в усталости, а в каком-то преступлении, в неблагодарности, в слабости. В том, что родители старались, волновались, выбирали для него "лучшее", а он всё равно не смог быть счастливым правильно.

— Я понимаю, что это звучит тупо, - сказал он. — У всех учёба, всем тяжело. Просто я…

Он замолчал. Алексей договорил вместо него очень тихо:

— Просто ты не вывозишь.

Яцкевич закрыл глаза. Почему-то именно эти слова попали точнее всего. Не ленишься, не придумываешь, не слишком драматизируешь. Не вывозишь.

— Давайте не будем - поспешно добавил Илья, будто сам испугался того, как много уже сказал. — Пожалуйста..

Он сунул руки в карманы и повёл плечом, стараясь придать голосу обычную суховатую небрежность, но она получилась слишком хрупкой.

Они пошли вдоль корпуса к остановке. Влад шёл слева, Лёша справа, и оба делали вид, что это случайность. Илья заметил, но ничего не стал говорить.

В маршрутке до дома они сидели рядом. Деревяшкин молчал, и Илья был ему за это благодарен так сильно, что от этого снова становилось стыдно. Потому что Лёше самому было непросто, потому что он сбежал из дома не от хорошей жизни.

Яцкевич не имел права грузить его ещё и собой.

***

Экономика, финансы и бизнес - не то, с чем хотел Яцкевич связать свою жизнь. Он не ненавидел своё направление, нет. Ненависть требовала бы слишком много сил. Он просто не видел в нём себя. Когда-то он выбирал между тем, чтобы путешествовать по Японии, быть переводчиком для туристов или вести свой собственный блог, канал, где разгулялась бы его фантазия. Другая его часть тянулась к тому, чтобы ездить на раскопки, пытаться восстановить облик древних существ по обломкам прошлого.

Родители не то чтобы запретили. Они просто объяснили. Мягко, спокойно, почти ласково - так, что спорить с ними казалось неблагодарностью.

Мать тогда гладила его по спине, будто он всё ещё был маленьким ребёнком, и говорила:

— Интерес к палеонтологии со временем угаснет, Илюш. Так часто бывает с детскими увлечениями. Мы просто переживаем за твоё будущее, понимаешь? Палеонтология, Япония, блогерство - это всё несерьёзно. Это тебя не прокормит.

Илья кивал. Потому что родители правда переживали. Потому что отец говорил о стабильности так, будто это единственный способ выжить. Потому что спорить было страшно. Потому что в какой-то момент он сам начал сомневаться: вдруг они правы? Вдруг всё, что ему нравится, действительно слишком хрупкое, чтобы на этом строить жизнь?

Учёба не приносила удовольствия, как ему хотелось бы, но Яцкевич старался. Единственное, за что он был искренне благодарен университету, так это за людей, которых приобрел здесь.

Экономика отнимала у него слишком много сил, больше, чем он был готов отдавать. Элементарно он забывал про еду и сон, потому что не хватало времени, и к чему это привело? Он явно довёл свой организм.

Слушая, как Андрей говорит о своей профессии, вспоминая Сашу и его рассказы о гонках и мотоциклах, Яцкевич вдруг ясно понял: ему хочется свободы.

Не свободы от доброты, не от желания любить и заботиться о людях. Нет, он не хотел становиться черствее или равнодушнее. Ему хотелось другого - перестать ограничивать самого себя.

Он, безусловно, был благодарен матери за жизнь, а отцу за всё, что тот для него сделал. Но после близкого общения с такими людьми Яцкевич стал слишком много думать.

Всё чаще ему не хотелось идти на пары, учить лекции, строить графики, делать вид, что всё по-прежнему имеет смысл. А хуже всего становилось в те моменты, когда к горлу подступала тошнота и не давала вдохнуть полной грудью.

Илья сидел на двойных качелях во дворе и почти не раскачивался, только иногда отталкивался носком от земли, чтобы железные цепи тихо скрипнули в вечерней тишине.

Заходить в квартиру он не мог, не сейчас. Там были стены, выученная наизусть мебель и запах от дифузеров, расставленных по комнатам. А ещё Лёша, которому он выложил всё как на духу, что тревожило его всё это время. Он не мог смотреть в глаза другу, чувствуя стыд за свою слабость. Он должен быть поддержкой и опорой, особенно сейчас, когда Деревяшкин рассказал в ответ..

Поссориться с родителями на почве своей ориентации звучит гораздо серьёзнее, чем страх неугодить всем. Чем страх разочаровать родителей, друзей. И ведь разочаровать самого себя гораздо проще.

На улице хотя бы был вечер, двор постепенно темнел.  У подъезда хлопнула дверь и Яцкевич вздрогнул, кто-то из соседей прошёл по дорожке. Воздух пах сырой травой, мокрым асфальтом и железом от качелей.

Илья уткнулся взглядом в свои кроссовки. Он не сразу услышал мотоцикл.

Сначала звук был просто частью города. Низкий рокот, который приближался и становился всё отчётливее. Потом мотор сбросил обороты и рядом с детской площадкой остановился чёрный мотоцикл

Подняв голову, Яцкевич узнал и мотоцикл, и его хозяина.

Ермолаев снял шлем, провёл рукой по растрёпанным волосам и сразу посмотрел на качели. Так уверенно, будто не искал, будто точно знал, где он будет.

Илья тихо выдохнул. Ну конечно это было дело рук Лёши.

Скорее всего, он всё-таки не выдержал и позвонил Саше, когда понял, что друг вышел из квартиры.

А Ермолаев, конечно, приехал. Потому что у него было какое-то совершенно дурацкое свойство появляться именно тогда, когда Илья меньше всего хотел, чтобы его видели. И когда больше всего в этом нуждался.

Фраметаймер поставил мотоцикл на подножку, повесил шлем на руль и пошёл к нему через площадку. Не спешил, не бежал. Просто подошёл и сел рядом на вторую часть качелей.

Цепи звякнули.

Некоторое время они молчали, но потом Саша сунул руку в карман куртки и протянул Илье сладкий батончик.

— На, - сказал он. — Сахар спасает от всего.

Сначала младший посмотрел на батончик, потом на него.

— От всего?

— Практически.

Илья не стал играть в привычные для них игры, сил на споры и подколы не было. Зато были на то, чтобы взять предложенную сладость.

Обёртка зашуршала слишком громко.

Он аккуратно откусил небольшой кусок и стал жевать. Шоколад был липкий, слишком сладкий, с карамелью, которая тянулась и цеплялась за зубы. Илья сосредоточился на этом ощущении. На сладости, на шуршании бумаги в пальцах, на прохладном воздухе, который пробирался под рукава толстовки.

Байкер ничего не спрашивал, просто сидел рядом, слегка раскачиваясь вместе с качелями, и смотрел перед собой.

Неизвестно, рассказал ли ему что-то Кореш. Но младший чувствовал в витающем между ними молчании "я рядом".

И вдруг от этого защипало в глазах. Яцкевич моргнул пару раз пвтаясь остановить влагу, но бесполезно.

Слёзы выступили сами собой. Тихо, предательски, без предупреждения. Он отвернулся, сжал батончик в руке так, что шоколад треснул под обёрткой.

— Эй, - негромко сказал Ермолаев.

От вида слез младшего сердце кровью обливалось, ныло в груди, не давая покоя.

Открытый, тот самый гиперактивный и добрый лучик, про который он был наслышан, прямо сейчас сидел перед ним в уязвимом состоянии. Усыпанное родинками и веснушками лицо, длинные ресницы, карие глаза, что ассоциациировались с шоколадом. Илья добивал одновременно своей красотой в вечернем свете, и также отзывался чем-то тяжелым в груди, когда солёные капли стекали по подбородку.

Непреодолимое желание сделать всё возможное, лишь бы этот человек никогда не плакал от боли. Вот, что испытывал Ермолаев. Хотелось зацеловать лицо, собрать каждую ценную слезинку, сделать так, чтобы младший просто улыбнулся.

Илья уставился на свои колени. Голос не слушался, в горле стоял ком, противный и тяжёлый.

— Я не хочу быть проблемой, - прошептал он наконец.

Слова вышли почти шёпотом, но во дворе было так тихо, что Саша всё равно услышал.

— Для Лёши, для тебя, для кого угодно. Я не хочу разочаровать вас. Не хочу..

— Ты не проблема.

Яцкевич болезненно поднял уголки губ, не поднимая головы.

— Ты не можешь быть уверен.

— Но это правда.

Слёзы всё ещё катились, хотя Илья ужасно старался остановить их. Вытирая лицо рукавом, он всхлипнул, издавая один из самых милейших звуков, что слышал байкер. Но умиляться с такого, наверное, было вообще ни к месту.

— Я просто устал, - поджав губы, пробормотал Яцкевич. — От себя тоже.

Фраметаймер повернулся к нему, но не стал придвигаться ближе. Только его плечо почти касалось младшего. Заметив движение, Яцкевич повернулся к нему лицом.

Выдержав паузу, будто собирался предложить что-то совершенно серьёзное, Саша вдруг сказал:

— Поехали есть рамен.

Экономист моргнул.

— Что?

— Рамен.

— Сейчас?

— А когда ещё?

Илья смотрел на него несколько секунд, пытаясь понять, шутит тот или нет, но Байкер выглядел абсолютно уверенным.

— Почему именно рамен? - спросил Илья.

— Потому что ты очень хотел его поесть в прошлый раз. А я люблю смотреть, как ты делаешь вид, что тебе неприятно, когда я запоминаю такие вещи.

Младший отвёл взгляд, он надеялся, что покрасневшие уши Фраметаймер спишет на уличную прохладу.

— Я не делаю вид.

— Конечно. Ты просто так сейчас отвёл взгляд.

— Я смотрю на дорогу.

— Мы сидим на качелях, - напомнил Саша.

— На потенциальную дорогу.

— Очень по-японски, путь важнее цели. Так что, рамен?

Прикусив губу, Илья задумался, даже не подозревая, какое влияние это оказывает на сидящего рядом парня.

Какие были причины отказаться? Он только что плакал на качелях. Он был в толстовке, с красными глазами, с недоеденным батончиком в руке. Но Ермолаев смотрел на него так, будто никакие отговорки и аргументы не принимаются.

— …Можно.

Фремтеймер сразу же поднялся, будто только и ждал команды.

— Отлично.

Встав следом, Илья вспомнил главную деталь, и тут же посмотрел на мотоцикл.

Рекс стоял под фонарём чёрный, блестящий, слишком большой.

— Только не на нём.

— Начинается.

— Я не сяду на Рекса.

— Он обиделся.

— Пусть.

— Илюш.

— Нет.

Он не любил мотоциклы, потому что так было проще объяснять. Но правда была в том, что он их боялся. Не до паники, не так, чтобы замирать при каждом звуке мотора. Просто от мысли, что нужно нестись по дороге без нормального ощущения защиты, внутри всё сжималось.

Ермолаев понял это давно. Наверное, ещё тогда, когда Илья впервые слишком быстро отказался от предложения прокатиться. Или когда делал вид, что ему просто неинтересно данное занятие. Или когда каждый раз смотрел на мотоцикл так, будто тот вот-вот сам заведётся и нападёт.

Саша без лишних слов подошёл к мотоциклу и открыл кофр.

— Вообще, - сказал он, — у меня кое-что есть.

— Что?

Илья замер, когда перед глазами младшего Ермолаев достал второй шлем.

Шлем был совсем новый. Чёрный, матовый, с прозрачным визором, без единой царапины. Такой новый, что выглядел почти неловко рядом с Сашиным - уже обжитым, со следами дорог и мелкими потёртостями.

Следом Фраметаймер вытащил аккуратно сложенную экипировку: куртку, перчатки, защиту.

Яцкевич смотрел на всё это и не сразу нашёл слова.

— Это откуда?

— Купил. - неловко почесав затылок, признался байкер.

— Зачем?

— Странный вопрос, чтобы надевать.

— Саша.

Фраметаймер обреченно вздохнул.

— Для тебя.

Илья поднял на него взгляд.

— Ты купил второй шлем и экипировку… для меня?

— Ну да.

Ермолаев пожал плечами, но по тому, как он отвёл взгляд, Илья понял: ему действительно неловко это говорить.

— Подумал, вдруг когда-нибудь согласишься прокатиться. Не в худи же тебя сажать. И не в моём старом шлеме.

В груди у младшего что-то странно потеплело и одновременно болезненно сжалось.

Он представил, как Саша выбирал размер. Как читал характеристики, как думал о нём не в моменте, не случайно, а заранее. О том, чтобы ему было безопасно, чтобы не страшно. Чтобы, если когда-нибудь он всё-таки решится, всё уже было готово.

— Ты ненормальный, — прикрыв глаза, выдознул Яцкевич.

Саша чуть улыбнулся.

— Знаю, ты часто напоминаешь.

Илья снова посмотрел на мотоцикл. Рекс всё ещё казался страшным, но теперь рядом с ним были новый шлем, экипировка и Саша.

Вспомнив, как тот однажды рассказывал про ночные поездки, Яцкевич облизнул пересохшие губы. Байкер говорил не пафосно, не специально красиво. Просто сказал, что иногда на мотоцикле становится легче думать или наоборот не думать совсем. Что город ночью другой, что ветер выдувает из головы всё лишнее, оставляя только дорогу, свет и дыхание.

— Если я умру, я буду очень злым призраком.

— Запомню.

— И буду греметь цепями у тебя над кроватью.

— Ты и при жизни покоя не даешь, ничего нового.

— Ермолаев.

— Всё, молчу.

Фремтеймер помог ему надеть экипировку, не торопясь. Застегнул молнии, поправил защиту на рукавах, протянул перчатки. Потом взял шлем.

— Сам? - Илья покосился на него. спросил он.

— Я не ребёнок.

— Тут бы я поспорил.

Яцкевич попытался надеть шлем сам, почти справился, но ремешок под подбородком оказался предательски неудобным.

Ермолаев молча наклонился ближе.

— Можно?

Илья кивнул. Пальцы байкера осторожно коснулись его подбородка, когда он застёгивал ремешок. Совсем чуть-чуть, почти случайно, но Илья почему-то перестал дышать на секунду.

Саша поднял визор, чтобы видеть его глаза.

— Если станет страшно, - сказал он серьёзно глядя в карие очи, — два раза стукни меня по плечу. Я остановлюсь без вопросов.

Илья посмотрел на него через край шлема.

— Ладно.

— Обещаешь?

— Это ты должен обещать.

— Я уже.

Садиться на мотоцикл оказалось ещё страшнее, чем думать об этом. Ермолаев сначала сел сам, уверенно удерживая Рекса, потом показал, куда ставить ногу и за что держаться. Яцкевич забрался сзади неловко, чувствуя себя так, будто участвует в чём-то незаконном и очень опасном.

— Нормально? - спросил Саша.

— Нет.

— Хотя-бы честно.

— Ты сам спросил.

— Тогда держись.

Илья вцепился в боковые ручки, когда Фраметаймер завёл мотор.

Рекс ожил под ними низким рыком, и младший всем телом почувствовал вибрацию в ногах, в ладонях, где-то под рёбрами.

— Я передумал, - быстро сказал он, хотя из-за шлема это прозвучало глухо.

— Два раза по плечу, помнишь? - Байкер повернул голову.

Илья не стукнул.

Рекс плавно тронулся. Первые секунды были ужасными. Двор поехал назад, асфальт под колёсами стал слишком близким. Илья напрягся так, что заболели плечи. Он держался за ручки, стараясь не касаться лишний раз байкера, и дышал слишком часто.

Но Саша ехал медленно, очень аккуратно. Без резких рывков, без попыток впечатлить, без этого дурацкого желания показать скорость. Просто вывел мотоцикл со двора, остановился на выезде, дождался пустой дороги и только потом поехал дальше.

Город раскрылся перед ними постепенно.

Сначала знакомая улица, потом перекрёсток, потом длинная полоса проспекта, над которой висели фонари. Ночной воздух бил по толстовке, пробирался даже сквозь экипировку, холодил шею под шлемом. Неоновые вывески отражались в визоре синими, красными, зелёными полосами. Светофоры расплывались цветными кругами. Машины проезжали рядом, но почему-то не казались такими страшными, как Илья думал.

Мир стал другим - быстрее, но проще. Не было комнаты. Не было тяжёлых мыслей. Не было необходимости объяснять, что с ним происходит. Был только мотор, дорога и спина Саши перед ним.

На первом повороте экономист всё-таки испугался. Мотоцикл наклонился, пусть совсем немного, и у Яцкевича внутри всё ухнуло вниз. Он инстинктивно отпустил ручку и схватился за чужую кожаную куртку.

Несколько секунд он держался за куртку одной рукой, потом второй. Кожа под пальцами была тёплой и плотной. Через неё чувствовалось движение Фраметаймера, его уверенность, то, как он держит равновесие, как ведёт Рекса по ночной дороге.

Постепенно Илья расслабил плечи, а потом осторожно обнял Ермолаева за талию. Сначала почти невесомо, будто в любой момент мог передумать и отстраниться. Потом крепче.

Саша не изменил скорость, не дёрнулся, не повернул голову. Только пальцы на руле сжались чуть сильнее. Потому что сердце у него внезапно забилось так бешено, будто только что сорвался с высоты.

Илья прижимался к его спине осторожно, напряжённо, но уже не только от страха.

Байкер смотрел на дорогу и пытался думать о светофорах, поворотах, дистанции, знаках о чём угодно, кроме рук Яцкевича.

Получалось плохо, очень плохо.

Рамен-бар оказался маленьким и почти незаметным. Он прятался между круглосуточной аптекой и магазином комиксов, светился красными надписями на окнах. Внутри было тепло, шумно ровно настолько, чтобы не чувствовать тишину, и пахло бульоном, чесноком, имбирём и жареным кунжутом.

Илья снял шлем и потряс головой, пытаясь привести волосы в порядок. Получилось не очень.

Саша посмотрел на него и быстро отвёл взгляд, чтобы не улыбаться слишком явно.

— Ты это место специально искал? - спросил Илья.

— Может быть.

— То есть да.

— Я изучил вопрос.

— Изучил вопрос?

— Рамен серьёзная тема, нельзя везти тебя куда попало.

Илья улыбнулся, прикусив губы, чтобы его радость не была настолько очевидной.

Они сели у окна. За стеклом проезжали машины, отражались вывески, люди шли по тротуару, кутаясь в кофты. Внутри лампы давали мягкий жёлтый свет, от которого всё выглядело почти киношно.

Когда им принесли две большие миски рамена, Илья заметно оживился.

— Вот это уже похоже на нормальную еду, - сказал он, наклоняясь над миской.

Пар поднялся ему в лицо. Он зажмурился на секунду, вдохнул запах и выдохнул уже почти счастливо. Саша наблюдал за ним, понимая - именно ради этого и стоило ехать через полгорода.

— Что? - спросил Илья, заметив взгляд.

— Ничего.

Зарываясь в толстовку, младший достал телефон.

— Что делаешь? - заинтересовано спросил Саша.

— Фотографирую.

— Еду?

— Конечно. Я слишком долго ждал нормальный рамен, чтобы не оставить доказательств.

Он подвинул миски, поправил ложку и нахмурился на стакан с напитком.

— Стакан мешает композиции, - серьёзно пробормотал он.

Фраметаймер послушно убрал еготв сторону.

— Так лучше?

— Намного.

Илья наклонился, выбирая ракурс. На экране телефона отразился пар, яркая миска, кусочек нори, половинка яйца, ровная полоска света от лампы.

Он был настолько сосредоточен, что не заметил, как Саша достал свой телефон.

Саша сфотографировал не еду.

Илью.

В этот момент он сидел у окна, чуть прикусив губу от концентрации, с мягким светом на лице и всё ещё немного растрёпанными после шлема волосами. Глаза уже не были пустыми и мокрыми, как во дворе. В них появилось что-то живое.

Саша сделал один снимок. Потом второй на всякий случай и младший, заметив, тут же поднял голову.

— Ты что сделал?

— Ничего.

— Покажи.

— Там ничего интересного.

Илья сузил глаза.

— Саша.

— Илюша?

— Телефон.

— Это вторжение в личное пространство.

— Ты только что вторгся в моё личное пространство.

— Художественно.

Экономист потянулся через стол, пытаясь заглянуть в экран. Саша отодвинул телефон, но недостаточно быстро, потому что Илья успел увидеть фотографию.

Он хотел сказать что-то вроде ужасный, лохматый, странный, но на фото он действительно выглядел не так плохо, как ожидал.

— Всё равно мог спросить, - надув губы, буркнул младший.

Улыбаясь, словно нашкодившая лиса, Ермолаев убрал телефон чуть ниже.

— Мог.

— И?

— В следующий раз спрошу.

Илья посмотрел на него.

— Тогда давай нормальное.

— Что?

— Фото. Нормальное, вместе, а не вот это твоё скрытое папарацци-поведение.

На секунду байкер замер, будто предложение застало врасплох сильнее, чем поездка на мотоцикле.

— Вместе?

— Ну да. Если уж ты всё равно собираешь компромат.

— Это не компромат.

Саша быстро включил фронтальную камеру, словно боялся, что младший передумает. Пересел ближе, поднял телефон.

Илья сначала смотрел в экран слишком серьёзно.

— Ты как на паспорт, - сказал Саша.

— А ты как человек, который слишком радуется.

— Я и радуюсь.

Яцкевич отвернулся, но улыбку спрятать не успел и Фраметаймер сделал снимок.

— Ещё один, - сказал он.

— Зачем?

— Первый пробный.

— Ты врёшь.

— Конечно.

Они сделали ещё несколько.

На одном экономист моргнул. На другом Саша специально состроил слишком невозмутимое лицо, и Илья засмеялся. На третьем они оба получились немного смазанными, потому что младший пытался отобрать телефон. На четвёртом Ермолаев в последний момент наклонился ближе, почти касаясь виском его виска, и Яцкевич не отстранился.

Это фото получилось лучшим, Саша понял сразу.

Илья, кажется, тоже. Он посмотрел на экран дольше, чем нужно, потом тихо сказал:

— Нормально.

Саша взял палочки и нарочно зажал их неправильно. Илья сверкнул возмущенно глазами.

— Нет.

— Что?

— Нет, подожди. Ты что делаешь?

— Пытаюсь есть.

— Не так.

— А как?

Илья вздохнул с видом человека, которому выпала тяжёлая, но благородная миссия.

— Дай сюда.

Он наклонился ближе, взял руку Ермолаева в свою и начал поправлять пальцы. Байкер старательно изображал полную беспомощность, хотя палочками пользоваться умел. Вполне нормально умел, даже лучше, чем нормально.

Но Яцкевич был совсем рядом. Его плечо почти касалось Сашиного, пальцы уверенно двигали его пальцы, светлые волосы падали на лоб, а голос стал сосредоточенным и тёплым.

— Вот так, - объяснял Илья. — Нижняя палочка почти не двигается. Она просто лежит, а верхняя работает. Понял?

— Не совсем.

— Что именно непонятно?

— Всё.

Илья подозрительно посмотрел на него.

— Ты издеваешься?

— Я обучаюсь.

— Ты держишь их так, будто впервые видишь человеческие руки.

— Возможно, я волнуюсь.

— Из-за палочек?

— Из-за красавчика учителя.

Илья закатил глаза, но руку не убрал, поправил хват ещё раз.

— Теперь попробуй.

Саша подцепил лапшу и сделал это идеально, что младший медленно перевёл взгляд с палочек на него.

— Ты умеешь.

Скрывая лезущее на лицо блаженство, байкер молча отправил лапшу в рот.

— Ермолаев.

— Мм?

— Ты умеешь есть палочками.

— Немного.

— Ты специально?

Саша проглотил, посмотрел на него и честно сказал:

— Мне нравится, когда ты ближе.

Илья замолчал. На секунду у него на лице появилось что-то растерянное, мягкое и совершенно незащищённое. Потом он быстро отвернулся к своей миске.

— Ешь, пока не остыло, - буркнул он.

Но щеки у него покраснели. Ермолаев счёл это победой и благоразумно не стал развивать тему. Ему хватало чужой реакции, чтобы стать слишком довольным.

Некоторое время они ели молча. В хорошем молчании, не тем, которое давит, а тем, в котором можно просто быть, в котором комфортно обоим. Яцкевич пробовал бульон, лапшу, яйцо, что-то одобрительно мычал себе под нос и постепенно становился всё больше похож на себя.

Настроение у него уже было совсем другим. Он всё ещё выглядел уставшим. Время от времени замолкал, уходя куда-то в себя. Но теперь это не казалось провалом вниз, скорее передышкой.

Саша не спрашивал лишнего. Только сидел рядом, ел свой рамен и иногда поглядывал на него так, будто проверял: здесь ли он ещё.

И Илья никуда не исчезал.

Позже Фраметаймер отвезёт его обратно. Поедет так же аккуратно, без резких ускорений. Яцкевич снова сначала будет держаться за куртку, а потом обнимет его за талию, но уже увереннее. У подъезда они неловко попрощаются, будто за вечер не произошло ничего особенного. Будто младший не плакал на качелях. Будто сегодняшний вечер не отразился у них обоих где-то внутри.

А ещё позже, уже дома, Ермолаев долго будет смотреть на те самые селфи. Перелистывать туда-сюда, выбирая лучшее, хотя выбор он сделал сразу.

На фотографии они сидели слишком близко. Илья улыбался искренне, нежно, рядом с ним.

Саша смотрел на экран с таким выражением, которое, наверное, не стоило показывать никому.

Он поставит это фото на заставку телефона. Просто так, конечно, просто так.

И если потом будет включать экран чаще обычного, то только чтобы проверить время. Никаких других причин.