Глава 7. На старт

На трассе ещё держалась прохлада, но асфальт уже начинал прогреваться под солнцем. От него поднимался едва заметный запах резины, пыли и бензина, тот самый запах, от которого внутри становилось спокойно и тревожно одновременно.

Где-то дальше, за поворотом, уже рычал мотор Парадеева. Нервно, резко, будто тот не ехал, а спорил с трассой. Разминая шею в шлеме, Горилыч стоял у стартовой прямой и, как обычно, выглядел так, словно пришёл не тренироваться, а ломать бетон.

Ермолаев застегнул перчатки, опустил визор. Перед глазами осталась только трасса: белая линия обочины, тёмная лента асфальта, поребрики на выходе из поворота и длинная прямая, где можно было открыть газ почти до конца.

Саня подъехал первым, мотнул головой в сторону стартовой линии.

— Ну что, покажешь, как надо? - голос в интеркоме хрипнул, но насмешку было слышно отлично.

— Сначала попробуй не улететь в третьем повороте, - ответил Фраметаймер.

— Это был поиск траектории.

Горилыч хмыкнул.

— Это было «мама, я в гравии».

Парадеевич показал ему средний палец, но даже через перчатку жест вышел скорее дружеский, чем злой.

Они выстроились втроём: Ермолаев чуть впереди, Саня слева. Данила справа, тяжёлый, спокойный, как грузовик, которому кто-то зачем-то поставил двигатель от ракеты.

Саша опустил взгляд на приборку. Обороты ровные, температура в норме. Руки не дрожат, ноги стоят уверенно, но где-то под рёбрами уже билось знакомое предвкушение.  Сейчас всё лишнее исчезнет.

Он плавно отпустил сцепление и мотоцикл рванул вперёд. Первая передача - короткий толчок, вторая - рывок сильнее. Третья - трасса начала лететь навстречу, линии потянулись, ветер ударил по плечам, прижал к баку. Фраметаймер лег на мотоцикл, чувствуя, как двигатель вибрирует под ним живым, злым зверем.

"Рекс идеально подходит" - мелькнула мысль в голове.

Стартовая прямая пронеслась быстро. Слишком быстро, как всегда. Впереди приближался первый поворот - широкий правый, обманчиво простой. На нём многие расслаблялись, входили широко, а потом теряли скорость на выходе. Саша знал, здесь нужно терпеть, не бросаться внутрь сразу. Держать газ, ждать, пока мотоцикл сам попросит наклона. Он чуть сместился вправо, выставил колено, мягко сбросил скорость. Торможение ударило в запястья.

Передняя вилка просела, шина будто вцепилась в асфальт. Ермолаев почувствовал это сцепление всем телом - через руки, через колени, через подошвы ботинок на подножках. Мир наклонился, горизонт ушёл в сторону, мотоцикл лёг в поворот.

Колено скользнуло над асфальтом, почти коснулось. Внутри шлема стало слышно только дыхание и ровный вой мотора, Фраметаймер держал траекторию, не дёргал газ, не суетился. На выходе открылся плавно и байк выстрелил вперёд, слева мелькнул Парадеев.

— Красиво, зараза, - сказал тот в интерком. — Но я рядом.

— Рядом не считается.

— Сейчас пересчитаем.

Второй участок трассы был сложнее: короткая прямая, затем связка из двух поворотов, левый и сразу правый. Если неправильно войти в первый, второй приходилось проходить криво, теряя скорость и ругаясь в шлеме. Саша сбросил передачу и мотор взревел ниже, грубее.

Левый поворот он прошёл плотно, почти по поребрику, красно-белые плитки мелькнули совсем рядом. Мотоцикл под ним дрогнул на неровности, заднее колесо на мгновение стало легче, но байкер не испугался, не зажал руки. Он позволил байку чуть сыграть и тут же переложил его вправо.

Тело работало раньше мыслей. Плечо вниз, взгляд туда, куда надо выйти, а не туда, где страшно, руки мягкие. Газ - аккуратно, не раньше, не позже.

Фурцев прошёл связку следом, но шире. Зато на выходе открылся так, что его мотоцикл зарычал громче всех.

— Горилыч, ты не поворачиваешь, ты пугаешь трассу, - бросил Саня.

— Работает же, - спокойно ответил тот.

Третий поворот был тем самым, про который они все говорили с утра. Узкий, злой, с неприятной заплаткой асфальта ближе к внутренней стороне. На гонке там можно было выиграть доли секунды или потерять всё, если зайти слишком жадно.

Фраметаймер заранее сместился наружу. Перед глазами всплыл план круга, который они разбирали вчера: тормозить позже, но не до упора,  входить шире, апекс брать после заплатки, открываться только когда мотоцикл почти поднят.

Легко сказать, на скорости поворот выглядел совсем иначе.

Саша ударил по тормозам, заднее колесо чуть повело и на секунду внутри всё сжалось. Но он удержал мотоцикл корпусом, отпустил лишнее давление, поймал баланс. Байк снова стал послушным.

— Нормально? - спросил Фурцев.

— Нормально, - коротко ответил Ермолаев и вошёл в поворот.

Заплатка асфальта мелькнула сбоку тёмным пятном. Фраметаймер прошёл мимо неё буквально в полуметре, чувствуя, как мотоцикл тянет внутрь. Хотелось добавить газ раньше, выскочить, выиграть мгновение, но он заставил себя подождать.

Ещё.

Ещё чуть-чуть.

Вот.

Он открыл газ.

Мотоцикл поднялся, задняя шина прижалась к асфальту, и Сашу будто вытолкнуло из поворота. Прямая раскрылась впереди широкой полосой, он переключился вверх, потом ещё раз. Ветер ударил сильнее, шлем слегка потянуло назад, по спине пошла горячая дрожь. Это было оно, не просто скорость, не просто рев двигателя.

Ощущение, что он попал точно в нужную точку. Телом, нервами, дыханием. Что трасса на секунду перестала сопротивляться и пропустила его.

Парадеевич вылетел из поворота следом, но чуть позже.

— Ладно, третий твой, - признал он. — Но в шпильке я тебя съем.

— Попробуй не подавиться.

Шпилька ждала в конце длинного разгона. Самое жёсткое торможение на круге, здесь мотоцикл из бешеного снаряда за пару секунд превращался в упрямую железную тушу, которую надо было заставить повернуть почти на месте. Ермолаев прижался к баку на прямой. Обороты росли, мотор выл, трасса дрожала от скорости. По краям мелькали ограждения, рекламные щиты, редкие фигуры механиков у боксов, всё сливалось в полосы.

Точка торможения приближалась, руки напряглись, байкер нажал по тормозам.

Тело рвануло вперёд, ремни защиты впились в плечи, пальцы сжали рычаг так точно, будто делали это отдельно от него. Передняя шина завизжала почти неслышно под общим рёвом. Он сбросил передачи - третья, вторая. Мотор отозвался сердитым рыком.

Парадеев полез внутрь, Саша увидел его боковым зрением - яркое пятно мотоцикла, низко, нахально, слишком близко.

— Я же говорил, — процедил Парадеевич.

— Рано радуешься.

Фраметаймер отпустил тормоз чуть позже, чем обычно, дал мотоциклу провалиться в наклон и пошёл по внешней. Саня занял внутреннюю траекторию, но вынужден был сбросить скорость сильнее. На середине шпильки он почти завис, а Ермолаев, сохранив ход, начал открываться раньше.

На выходе они оказались рядом, плечо к плечу, мотор к мотору. Горилыч сзади заржал в интерком:

— Сейчас поцелуетесь.

— Заткнись! — одновременно крикнули Саша и Парадеев.

Фраметаймер добавил газ, заднее колесо чуть скользнуло, но ровно, контролируемо. Он удержал байк, выпрямил и вышел вперёд на полкорпуса. Парадеевич не отставал.

Они прошли следующий быстрый левый почти вместе, там трасса слегка уходила вниз, и на входе желудок неприятно проваливался, как на резком спуске. Мотоцикл становился легче, ветер подхватывал, а асфальт будто исчезал из-под колёс на долю секунды.

Саша любил этот участок и ненавидел его одновременно. Нужно было верить, не зажиматься, не закрывать газ от страха. Не смотреть на гравийную ловушку снаружи, которая всегда казалась слишком близкой. Он смотрел только на выход.

Мотоцикл лёг влево, подвеска отработала неровность, колено коснулось асфальта коротким сухим шорохом. Фраметаймер удержал газ и почувствовал, как байк проходит поворот чисто, без лишнего движения, Саня на этот раз отстал на пару метров.

Данила, наоборот, начал приближаться. Его стиль был грубее, но в быстрых дугах он ехал уверенно, тяжело и страшно стабильно.

Перед ними была последняя связка перед финишной прямой: правый средний, короткая перекладка, левый на выход. Именно здесь решалось, с какой скоростью ты вылетишь на прямую, нельзя было думать о том, кто сзади, только ритм.

Саша вдохнул. Тормоз, наклон вправо, апекс, газ ровно, перекладка.

На мгновение мотоцикл стал почти вертикально, затем упал влево. Руки сами направили его к нужной точке. Фраметаймер почувствовал, как тело устало, забились предплечья, шея ныла от напряжения, ноги держали бак слишком крепко, под кожей горел жар. Но эта усталость была правильной, рабочей.

Он вышел на прямую первым, открыл газ до конца. Мотоцикл взвыл, переднее колесо стало легче, почти оторвалось от асфальта. Саша прижался ниже, спрятался за ветровиком. Финишная линия пронеслась под колёсами белой вспышкой. Круг закончен.

Но он не сбросил сразу, ещё несколько секунд позволил скорости тянуть его вперёд, пока тело не поверило, что всё получилось. Потом поднял руку и ушёл на замедление.

Парадеев подъехал рядом, покачал головой.

— Ненавижу тебя.

— Потому что проиграл?

— Потому что красиво проиграл, это хуже.

Горилыч остановился чуть дальше, поднял визор. Лицо у него было красное, довольное, с широкой улыбкой.

— Третий поворот у тебя хороший, - сказал он ермолаеву. — Но в шпильке ты всё ещё слишком осторожничаешь.

Парадеевич возмутился:

— Слишком осторожничает? Он меня там чуть на тот свет не отправил.

— Значит, тебе тоже надо тренироваться.

Саша заглушил мотор, после рёва тишина ударила неожиданно сильно. В ушах ещё звенело, руки продолжали помнить вибрацию руля, а сердце никак не хотело сбавлять обороты. Он снял шлем, и прохладный воздух коснулся мокрых волос.

Трасса перед ним лежала спокойная, будто не она только что пыталась выжать из них всё до последней ошибки. Он посмотрел на первый поворот, потом на дальнюю шпильку, потом на друзей.

— Ещё круг? — спросил он.

Парадеев ухмыльнулся и опустил визор.

— Теперь я тебя точно съем.

Данила завёл мотор, и его байк низко, угрожающе зарычал.

— Меньше болтовни, поехали.

Саша снова надел шлем, визор опустился. Мир сузился до трассы, дыхания и линии впереди.

***

К матери Ермолаев заехал после обеда, когда город уже начал сереть от ранних сумерек. По дороге купил мандарины, творог, какую-то рыбу, которую она точно будет есть, потому что полезно, и ещё упаковку её любимого чая, хотя прекрасно знал, что дома у неё запасов хватит на небольшую осаду.

Дверь он открыл своим ключом, но всё равно, как в детстве, позвал с порога:

— Мам, я пришёл.

— Слышу, - отозвалась она из кухни. — Разувайся.

Квартира у матери была хорошая, не дорогая, не из тех, где всё сверкает показной роскошью, но аккуратная, тёплая, приличная. Светлые стены, чистые зеркала, коврик без единого пятна, на тумбе керамическая миска для ключей и старая фотография в рамке. Мама, он ещё подростком и отчим, тогда ещё непривычный рядом с ними, но уже будто свой.

— Я кое-что купил.

— Просила же ничего не покупать, у нас всё есть.

— Теперь будет больше.

Она хотела возразить, но только вздохнула. За последние годы этот спор стал у них почти ритуалом. Она говорила, что справляется сама, он делал вид, что верит.

Мать уже давно поправилась, уже давно снова смеялась громко, ругалась на новости и спорила с соседкой из-за цветов на лестничной площадке.

— Кстати, - сказал Саша, доставая из пакета мандарины. — Ты к онкологу записалась?

— Записалась, на конец месяца. Обычная ежегодная проверка, всё по плану.

— Точно?

— Точно. Отец уже три раза напомнил, ты четвёртый. Если ещё врач позвонит, я официально начну чувствовать себя государственной важностью.

Он чуть заметно выдохнул.

— Просто хочу убедиться.

— Я знаю.

Она сказала это спокойно, без раздражения и от этого байкеру стало неловко.

Кухня у неё была маленькая, но уютная. Чистые занавески, круглый стол, прихватки на крючках, магнитики на холодильнике. На подоконнике стояли фиалки, отцовская гордость, которые он растил с каким-то почти военным упорством.

— Отец опять их переставил? - спросил Саша, кивая на подоконник.

— Сказал, что этому кусту не хватает света.

— Он с ними разговаривает?

— Конечно.

Несколько минут они говорили на стандартные темы. О работе отца, о соседях, о том, что в подъезде наконец поменяли лампочку, но теперь она мигает так, будто готовится к съемке хоррора. Мать рассказывала легко, Фраметаймер слушал, время от времени кивая.

А потом она вдруг спросила:

— Ну и как там Илья?

— Какой Илья? - Саша поднял глаза. 

Мать посмотрела на него с откровенным интересом.

— Вот это уже любопытно.

— Что любопытно?

— Я сказала одно имя, а ты сделал такое лицо.

— Никакого лица я не сделал.

— Сделал, причём очень выразительное.

Байкер отставил чашку, пытаясь унять участившийся пульс. Будто на допросе, честное слово.

— Нормально он.

— Нормально, - повторила она. — Это у вас, у мужчин, универсальное слово на все случаи жизни? Нормально это как? Жив? Здоров? Женат? Красив?

— Мам.

— Что мам? Я в прошлый раз услышала новое имя. Раньше у тебя никакого Ильи не было, а тут вдруг появился. И ты ещё так сказал, будто я должна знать, кто это.

Саша вспомнил, он действительно упомянул Яцкевича вскользь. Тогда он не придал значения, а мать, выходит, придала. Она всегда замечала слишком многое, читала между строк.

— Это друг, - сказал он.

— Угу.

— Что угу?

— Ничего, просто друг.

— Да.

— А почему ты так напрягся?

— Я не напрягался.

Ермолаев вздохнул и провёл ладонью по лицу. Он никогда не говорил с матерю на такие темы, да и не собирался как-то.

— Ну что ты хочешь услышать?

Женщина подперла щёку рукой, на пальце блеснуло кольцо, то самое, которое отец подарил ей после лечения, когда всё стало осторожно налаживаться.

— Правду, желательно. Но можно начать с малого. Он тебе нравится?

Саша подавился воздухом. На кухне стало слышно, как тихо гудит холодильник, а за окном во дворе хлопнула дверца машины.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

— С чего ты взяла?

— С того, как ты произносишь его имя. Вернее, как стараешься его не произносить.

По взгляду матери, Фраметаймер понял, что с данной темой в покое его не оставят.

— Расскажи мне о нём. 

Саша хотел отшутиться. Сказать что-нибудь короткое и бесполезное. Что-то вробе нормальный или да ничего особенного. Но кому он собирался врать? Женщине, которая его родила? Илья особенный, самый что ни на есть, особенный.

Мать смотрела на него спокойно и внимательно, без нажима. Голубые, в точности как у него, глаза выдавали её любопытство.

Ермолаев взял чашку, покрутил её в руках, хотя чай уже почти остыл.

— Он умный, - сказал байкер после паузы. Особенно когда дело касается динозавров.

Мать, впечетлившись, моргнула.

— Динозавров?

— Да.

— Неожиданно.

Саша сам едва заметно улыбнулся.

— Он может про них говорить часами. И я не утрирую. Присылает мне голосовые минут на пять, десять, иногда больше. Начинает с какого-нибудь факта, а потом уходит куда-то в эволюцию, строение черепа, почему в фильмах всё неправильно показывают, кто там на самом деле был с перьями, кто не был…

— И что, ты слушаешь? - спросила мама.

— Слушаю.

— Все пятнадцать минут?

— Да.

— Добровольно?

— Мам.

Она улыбнулась шире, внимательнее рассматривая изменения в поведении сына.

— Всё, молчу.

— Он просто… - парень подбирал слова, и от этого сам себе казался нелепым. — Он так рассказывает искренне, как будто ему правда важно, чтобы я понял. Не чтобы блеснуть знаниями, не чтобы выглядеть умнее. А просто потому что ему это нравится, и он хочет этим поделиться.

— Это хорошее качество.

— Угу.

— А ещё?

Фраметаймер вздохнул, но уже не сопротивлялся.

— Он любит аниме.

— Вот тут я уже совсем не специалист.

— Я тоже не был.

— Был?

Он опустил глаза на чашку, пытаясь скрыть легкое смущение. Он уже успел послушать шуточки от Горилыча на эту тему.

— Ну… я начал смотреть парочку, из тех, что он упоминал.

— Парочку? - Мать приподняла брови. 

— Не смотри на меня так.

Парень покачал головой, но в уголках губ у него всё равно дрогнула улыбка. Да, наверное, со стороны всё слишком очевидно.

— Он учится на экономике. Ну, по направлению экономики. Иногда жалуется на пары, на преподавателей, на какие-то графики, отчёты, расчёты… Я половину не понимаю, если честно.

— Зато динозавров понимаешь?

— Динозавров уже лучше, чем экономику.

— Прогресс.

Женщина слушала внимательно, подперев щёку рукой. Теперь она уже не поддевала его, не улыбалась слишком заметно. Просто давала говорить.

— Он милый, - сказал он тише.

Слово прозвучало непривычно, не из его лексикона. Слишком мягкое, слишком открытое. Мать ничего не сказала. И Саша продолжил:

— Добрый. Иногда до глупости добрый. И… слегка инфантильный.

— В плохом смысле?

— Не совсем. Он просто иногда как будто не до конца понимает, насколько мир может быть неприятным местом. Или понимает, но всё равно смотрит на него иначе. Чище, что ли.

Он замолчал и мама мягко спросила его:

— И что ты чувствуешь рядом с ним?

Байкер долго не отвечал, пытаясь для самого себя ответить на этот вопрос.

— Его хочется защищать, - сжав пальцы на чашке, сказал он. — Как-то… инстинктивно.

— От чего? - женщина чуть склонила голову. 

— От всего.

Он сам услышал, как это прозвучало, и усмехнулся без веселья.

— Понимаю, что странно. Он не ребёнок, а взрослый человек. Сам живёт, учится, принимает решения. Ему не нужен кто-то, кто будет ходить рядом и отбивать от него неприятности.

— Но тебе хочется.

— Да.

Выдохнув, Фраметаймер поджал губы.

— Хочется, чтобы с ним всё было нормально, чтобы его никто не обидел.  Чтобы не думал о себе хуже, чем он есть. Он иногда так говорит про себя, будто… будто не понимает.

— Чего?

— Что он важный.

Мать посмотрела на него иначе и Ермолаев, заметив этот взгляд, сразу напрягся.

— Саш, то, как ты о нём говоришь, - это не просто друг. Если мой сын ради человека смотрит аниме и слушает лекции про динозавров, значит, человек явно заслуживает внимания.

Он не стал спорить, только посмотрел в сторону, на фиалки на подоконнике.

Перед глазами почему-то всплыло сообщение от Ильи, одно из тех длинных, где тот сбивчиво объяснял, почему тираннозавры в массовой культуре - «это вообще больная тема, Саш, ты не понимаешь». И голос у него там был такой живой, увлечённый, тёплый, что Ермолаев тогда слушал до конца, стоя на парковке у магазина, хотя руки уже замёрзли.

— Слушай меня внимательно, Ермолаев Александр. Если человек тебе нравится, не сиди сложа руки и не жди с моря погоды.

— Мам..

— Не мамкай, а завоёвывай.

— Завоёвывать?

— Да.

— Звучит так, будто мне надо взять копьё и коня.

— Коня не надо, копьё тоже. А вот твоя вечная смелость пригодится.

Он невольно улыбнулся. Мать потянулась через стол и накрыла его руку своей. Ладонь у неё была тёплая, сухая, тонкая.

Фраметаймер сразу вспомнил, как когда-то боялся к ней прикасаться. Казалось, можно причинить боль одним неосторожным движением. Теперь она держала его крепко.