Глава 6. Ни каких случайностей

С тех пор как у Ермолаева появился номер Ильи, а вместе с ним, видимо, и официальное право писать ему в любое время суток, тишина в телефоне стала редким явлением. Саша не упускал момента отправить что-нибудь глупое.

Утром, когда Яцкевич чистил зубы и сонно разглядывал в зеркале собственное отражение, телефон на стиральной машине коротко завибрировал.

ЕрмолаевРекс скучает

Яцкевич сплюнул пасту, сполоснул рот и, вытирая лицо полотенцем, набрал одной рукой:

ЗайкаПередай ему, что это не взаимно

ЕрмолаевТы его ранил

ЗайкаОн мотоцикл

ЕрмолаевУ него тонкая душевная организация

Он мог бы не отвечать, в теории. В теории Илья вообще мог многое: ложиться раньше двух ночи, не пить кофе на голодный желудок, не объяснять людям, почему в «Парке Юрского периода» велоцирапторы на самом деле не совсем велоцирапторы.

Но теория, как водилось, имела мало общего с практикой.

Фраметаймер это прекрасно понимал. Он будто точно знал, куда нажать, чтобы Яцкевич, как рыба на крючке, уже не смог вывернуться и проигнорировать его сообщения. И, в принципе, этим беззастенчиво пользовался.

Всё, что касалось палеонтологии, Илья любил почти болезненно. Поэтому на вопросы Саши отвечал не сообщениями, а полноценными голосовыми лекциями минут на десять: с отступлениями, уточнениями, раздражёнными вздохами и внезапными всплесками энтузиазма. Сначала он был уверен, что Ермолаев просто не станет тратить на это время. Ну правда, кто в здравом уме будет слушать его эмоциональную болтовню о строении тазовых костей, перьях и таксономических ошибках массовой культуры?

Оказалось, что Саша. Он действительно слушал. Не проматывал, не отделывался случайными смайликами, не писал в ответ короткое «пон». Слушал, цеплялся за отдельные фразы, вытаскивал из них какую-нибудь свою дурацкую мысль и тут же кидал её Илье в чат обычно в таком виде, что Яцкевичу приходилось либо закрывать лицо рукой, либо снова включать запись и объяснять, почему всё совсем не так.

Последние недели экономист существовал в режиме «сейчас ещё немного потерплю». Немного до семинара, немного до зачёта, немного до конца дня. Немного до выходных, которые всё равно уходили на конспекты и презентации.

Но сегодня была контрольная, а значит, разваливаться было нельзя.

Усталость была странной, не такой, когда хочется просто лечь и поспать, а такой, когда тело вроде бы двигается, руки застёгивают рубашку, ноги находят ботинки, а голова сидит где-то сбоку и наблюдает за всем происходящим с тихим ужасом.

Через пятнадцать минут была контрольная, Каролина уже махала ему рукой у аудитории, а рядом с ней стояла её подруга с таким лицом, будто экономическая теория лично пришла за ней ночью и потребовала душу.

— Илья, - сказала Лина, едва он подошёл. — Спаси человека.

Подруга Каролины, невысокая девушка с аккуратным пучком и распечатанными конспектами в руках, шагнула к нему.

— Объясни мне быстро эластичность, - попросила она.

— Быстро - это когда цена выросла, спрос упал, а ты плачешь.

— Ну Илья.

— Ладно, смотри.

Он забрал у неё ручку, перевернул лист и быстро нарисовал оси.

— Эластичность показывает, насколько сильно одна величина реагирует на изменение другой. В нашем случае спрос реагирует на цену. Если цена чуть выросла, а спрос сразу сильно упал, спрос эластичный. Люди такие: «Нет, спасибо, мы без этого проживём». Если цена выросла, а спрос почти не изменился, неэластичный. Например, базовые лекарства или соль. Или кофе у студентов перед контрольной, потому что тут уже не экономика, а выживание.

Девушка кивала так сосредоточенно, будто он раскрывал ей тайны мироздания.

— Формула?

— Процентное изменение спроса делим на процентное изменение цены. Главное, смотри на модуль. Если больше единицы - эластичный, меньше - неэластичный, равен единице - единичная эластичность.

— А если ноль?

— Абсолютно неэластичный. Спрос не меняется, как уверенность преподавателя, что мы всё это должны были выучить ещё на прошлой неделе.

Каролина прыснула, а девушка рядом выдохнула и прижала конспект к груди.

— Я тебя люблю.

Контрольная проходила в формате, который Илья считал особенно изощрённым. В аудиторию заходили по одному, тянули билет, отвечали преподавателю устно, а потом оставались ждать, пока тот проверит письменную часть и поставит оценку.

То есть мало было просто знать материал, нужно было ещё сидеть под взглядом человека, который по движению брови понимал, где ты выучил, а где красиво импровизируешь.

Яцкевич ответил чётко по пунктам, без лишней воды. Даже привёл пример, за который преподаватель коротко кивнул и что-то отметил у себя в листе.

Профессор снял очки, положил их на стол и посмотрел на Илью поверх ведомости.

— Всё ещё делаете вид, что справляетесь?

Лектор всегда был внимательнее остальных. Не добрее, не мягче, не снисходительнее, именно внимательнее. Илья мог бы сказать, что всё в порядке или мог бы изобразить удивление, но вместо этого он слегка пожал плечом.

— Получается?

— Нет.

— Жаль, - сказал Яцкевич. — Каждое утро репетирую.

Уголок губ преподавателя едва заметно дрогнул. Они друг друга поняли и, может быть, именно поэтому тот не стал давить дальше. Не спросил, что случилось, не начал говорить про отдых, режим и ответственность перед собственным организмом, не превратил заботу в ещё один пункт, который Илья должен выполнить.

Преподаватель снова надел очки, посмотрел письменную часть и поставил в ведомости оценку.

— У вас отлично.

— Спасибо.

Забрав зачётку, парень вышел в коридор. Влад, что сдал гораздо раньше по очереди, сразу поднялся со скамейки.

— Ну?

— Отлично.

— Я знал!

— Я тоже, - сказал Илья, хотя вообще-то сомневался до последнего.

Куертов хотел что-то ещё сказать, но Илья уже чувствовал, как внутри у него что-то проседает. Как будто организм честно дотянул до момента, когда опасность миновала, а теперь начал отключать системы по одной.

Он мог бы поехать домой, вернее, он должен был поехать домой. Дома были душ, еда, очередные лекции и вебинары, и, возможно, Лёша, который вернулся пораньше.

Вместо этого Яцкевич вышел из университета, дошёл до остановки, сел не на тот автобус, на котором ехал обычно, и через двадцать минут оказался у своего любимого магазина комиксов и манги. Кажется, он не был здесь уже целую вечность.

Вывеска над входом светилась мягким белым светом. На стекле были наклейки с персонажами, часть которых уже выцвела от солнца. Внутри пахло бумагой, пластиком обложек, картоном и чем-то сладким, то ли жвачкой, то ли энергетиками у кассы.

Он прошёл между стеллажами, провёл пальцами по корешкам томов, вытащил один, потом другой. Сначала честно стоял, потом присел на корточки. Потом сел прямо на пол в проходе между мангой и артбуками, вытянул ноги и открыл первый том.

В какой-то момент продавец прошёл мимо, посмотрел на него и только сказал:

— Если что, новые поступления по сёнэну справа.

— Спасибо, - не поднимая головы, ответил Илья.

Час сменился другим, за окном день медленно темнел. В магазин заходили люди, звенел колокольчик над дверью, кто-то спорил у полки с фигурками, кто-то искал подарок младшему брату, кто-то слишком громко обсуждал экранизацию. Илья впервые за долгое время читал не конспект, не учебник, не статью, которую надо будет потом пересказать. Иногда он откладывал том, брал следующий, рассматривал развороты, зависал на особенно интересных и красивых картинках. Один раз поймал себя на том, что уже минуту улыбается странице.

Когда он наконец поднялся, ноги затекли, спина тихо возмутилась, а за окном уже наступил вечер.

Продавец у кассы сказал:

— Думал, ты у нас до закрытия.

— Я рассматривал такую возможность.

— Тогда в следующий раз бери подушку.

Яцкевич купил два тома «Стального алхимика», которые не планировал покупать, потому что самоконтроль остался где-то между полкой с новинками и третьей главой, и вышел на улицу.

Пока он был внутри, на улице успел начаться дождь.

Не ливень, но упрямый, холодный, мелкий дождь, который быстро пробирался под воротник и делал город размытым. Асфальт блестел в свете фонарей. Машины проезжали мимо, шурша шинами по воде. Люди на остановке стояли ближе к козырьку, кто-то прятал телефон под рукавом, кто-то раздражённо смотрел в сторону дороги, будто автобус опаздывал специально назло.

Илья тоже встал под козырёк. Волосы уже успели намокнуть, капли стекали по вискам и щекотали кожу. Пакет с мангой он прижал к себе, спасая его как самое ценное.

И тут неподалёку, у обочины, остановился знакомый мотоцикл. Илья узнал его раньше, чем успел подумать.

Чёрный, мокрый от дождя, с блестящими в свете фонарей боками, он выглядел раздражающе эффектно, как будто даже плохая погода решила работать на его имидж. Байкер заглушил мотор, снял шлем и тряхнул головой. Мокрые волосы прилипли ко лбу, потом разлетелись в стороны. Обычного довольного выражения на его лице не было, он выглядел скорее так, будто был недоволен погодой.

Потом он заметил Илью и выражение лица у него изменилось сразу.

— Ты чего тут мокнешь? — сказал Фраметаймер, подходя к парню под козырёк. 

— Для атмосферы.

— Атмосфера так себе. Хочешь, подвезу?

— Нет.

Саша не удивился, даже бровью не повёл, ведь хорошо знал о мнении младшего насчет мотоциклов. Илья ожидал, что Ермолаев начнёт уговаривать, скажет что-нибудь в своём стиле, пошутит, но тот только прислонился плечом к стойке остановки и посмотрел на дорогу.

— Если всё-таки дело в страхе, - сказал он мягко, — я нормально отношусь к безопасности. Шлем, скорость, дистанция, всё как положено.

— Это должно меня успокоить?

— Не обязательно, просто, чтобы ты знал.

Илья хотел ответить, уже даже открыл рот, но Саша вдруг снял с себя кожаную куртку.

— Ты что делаешь?

— Раздеваюсь? Вроде очевидно.

— Зачем?

Байкер шагнул ближе. Яцкевич не успел отступить, да и отступать было некуда, за спиной стеклянная стенка остановки, сбоку мокрая лавка, впереди Ермолаев с совершенно спокойным лицом. Одним движением Фраметаймер накинул куртку ему на плечи. Куртка оказалась тяжёлой и большой, она сразу укрыла плечи, сползла рукавами ниже кистей и отгородила от дождливого воздуха плотным теплом.

Илья замер.

— Ты… что делаешь? - спросил он тише. — Ты же промокнешь.

— У меня организм сильнее. А ты, трудяга, без учёбы и дня не проживёшь, если заболеешь.

Парень хотел возмутиться, сказать, что он не трудяга, что он не настолько хрупкий, но слова застряли где-то в горле. От куртки пахло кожей, дождём, чем-то тёплым и мужскими духами, которые Илья уже почему-то узнавал. Не резкими, с лёгкой горчинкой, будто древесина и дым. Внутри куртка хранила тепло Сашиного тела, и это было настолько неожиданно интимно.

Пальцы сами сжали край воротника.

Фраметаймер смотрел на него без привычной насмешки. Илья первым отвёл глаза. Из-за поворота показался автобус, фары разрезали дождливый вечер, отражаясь в мокром асфальте.

— Мне пора, - выдохнул покрасневшим носом Яцкевич. — Спасибо за куртку.

Он начал снимать её, неловко выдёргивая руку из слишком длинного рукава, но Ермолаев поймал край куртки и вернул обратно ему на плечо.

— Оставь себе.

— В смысле?

— В прямом, у меня другая есть.

— Я не могу просто забрать твою куртку.

— Можешь, вот прямо сейчас тренируешься.

Автобус подъехал к остановке, двери раскрылись с шипением и люди начали заходить внутрь. Илья стоял, укутанный в чужую куртку, с пакетом манги в одной руке и полным отсутствием готовых аргументов в голове.

Байкер подмигнул ему.

— Вернёшь потом, если совесть замучает.

— Она уже начала.

— Значит, будет повод увидеться.

И, не дав Яцкевичу ответить, Ермолаев отступил назад, поднял шлем с сиденья "Рекса" и направился к круглосуточному магазину у дороги, в который собирался с самого начала.

— Ненормальный, - себе под нос пробурчал младший, нео куртку не снял.

Он вошёл в автобус, приложил карту к валидатору, прошёл дальше к свободному месту у окна, и сел, прижимая пакет. Двери с шипением закрылись, и автобус медленно тронулся, увозя его от остановки, от дождя, от магазина и от Саши, который как раз исчезал за дверью круглосуточного.

Яцкевич повернулся к окну. По стеклу дрожали капли, сливались в тонкие дорожки, и город за ними расплывался пятнами жёлтого и красного света. В салоне было тепло, но Илья всё равно сильнее укутался в куртку.

В кармане завибрировал телефон.

ЕрмолаевРекс сказал, что куртка тебе идёт

Илья уставился на сообщение. Потом, сам не понимая почему, улыбнулся.

ЗайкаПередай Рексу, что у него плохой вкус

Ответ пришёл почти сразу.

ЕрмолаевОн говорит, что это взаимно

Фыркнув, парень спрятал лицо в воротник куртки, от неё всё ещё пахло Фраметаймером.

***

В прихожей было темно, но из кухни падала полоска тёплого света. Пахло жареным картофелем, выпечкой и чем-то до невозможности домашним. Тем самым запахом, от которого организм обычно вспоминал, что у него есть базовые потребности.

Илья остановился на пороге и снял ботинки, куртка Ермолаева всё ещё висела на нём.

— Пришёл? - раздалось с кухни.

— Нет, - отозвался он. — Это грабитель, но воспитанный.

Лёша был в растянутой футболке, домашних штанах и с таким лицом, будто последние полчаса не просто сидел, а активно репетировал спокойствие.

— Ты где был?

— В магазине комиксов.

Деревяшкин посмотрел на него внимательнее. Сначала на лицо, потом на мокрые волосы, а потом на огромную кожаную куртку, которая явно не принадлежала Яцкевичу ни по размеру, ни по характеру.

— Иди поешь, я купил твой любимый бургер.

— Я не голодный.

Явно не собираясь уступать, Кореш скрестил руки. Илья спрятал пальцы в рукавах чужой куртки.

— У тебя руки дрожат.

— Это не голод, это моя тонкая душевная организация пытается покинуть тело.

Обычно Алексей на подобные слова реагировал одинаково: фыркал, кривил губы, иногда начинал спорить горячо, сбивчиво, с привычным упрямством. Но сейчас он не стал ни возражать, ни смеяться. На его лице не было привычной насмешки. Лёша лишь чуть нахмурился и подошёл ближе, словно хотел сказать что-то важное, но пока не решался.

— Илюх, ты бледный.

— Это стиль.

— Ты будто сейчас упадёшь.

— Тогда это будет уже перфоманс.

Пальцы Яцкевича сжимали рукав слишком крепко, и Деревяшкин вдруг ясно увидел, как они дрожат. Не чуть-чуть, не от холода. Дрожь шла мелкая, упрямая, будто тело давно пыталось подать сигнал бедствия, а его систематически игнорировали.

— Лёш…

— Сядь.

— Я просто-

— Сядь, пожалуйста.

Вот это «пожалуйста» добило сильнее приказа. Илья медленно повернул голову, друг стоял рядом, очень близко, и на лице у него было не раздражение, там был страх.

— Всё хорошо, Лёш, ложись отдыхать. Я помою посуду.

— Нет.

Цепляясь руками за бока, Кореш притянул друга в объятия, и, положив подбородок на плечо, прошептал:

— Илюш, что с тобой происходит?

Яцкевич закрыл глаза. Если бы Лёша спросил: «Ты заболел?», можно было бы сказать нет. «Ты опять не ел?», можно было бы соврать. «Это из-за учёбы?», достаточно было бы перечислить зачёты, контрольные, задания и спрятаться за списком дел, как за стеной.

Поняв, что от друга он всё равно не добьётся ни слова, Деревяшкин взял Илью за руку и повёл на кухню.

Экономист сел на ближайщий стул, всё ещё не снимая куртку Ермолаева. Она мешала, сползала с плеча, рукава закрывали пальцы, но без неё, казалось, стало бы холоднее не только физически. Лёша развернул бургер, подвинул к нему тарелку.

— Ешь.

— Я сказал, что не голодный.

— А я услышал, но твоё тело со мной не согласно.

— Моё тело предатель.

— Твоё тело единственное из вас двоих пытается выжить.

Илья взял бургер обеими руками, пальцы всё ещё подрагивали и это бесило почти до слёз. Он ненавидел, когда слабость становилась видимой. Пока она была внутри, её можно было не признавать. Как только её замечал кто-то другой, приходилось существовать с фактом, что ты не справился достаточно хорошо.

Сев напротив, Алексей сделал вид, что не наблюдает за каждым его движением, получалось плохо. Лёша вообще не умел скрывать своё волнение, у него для этого были слишком честные брови.

— Кстати, - Лёша кивнул на куртку.

— Нет.

— Я ещё ничего не спросил.

— И не надо.

— Чьё это?

Тяжело вздохнув, Илья снова уткнулся взглядом в тарелку.

— Ермолаева.

Деревяшкин моргнул. Один раз, второй, а потом очень аккуратно сказал:

— Тот Ермолаев, о котором я думаю?

— Ты знаешь много Ермолаевых, которые раздают кожаные куртки?

— Я вообще не знал, что есть Ермолаевы, которые раздают кожаные куртки.

— Теперь знаешь.

Откинувшись на спинку стула, Кореш сплетая пальцы, сложил руки на груди.

— Он тебя подвёз?

— Нет.

— Ты отказался?

— Да.

— А куртку взял?

— Он не дал мне её снять.

Лёша слишком громко думал для человека, который молча поглядывал на своего друга.

— Не говори это.

— Что?

— Что бы ты сейчас ни хотел сказать.

— Я хотел сказать только, что это… — Деревяшкин сделал паузу, явно перебирая формулировки, которые не заставят Илью уйти жить в шкаф. — Заботливо.

Собираясь с мыслями, Яцкевич теребил рукав лонгслива. Он выглядел так, будто сам себя загнал в угол. Слишком много всего накопилось - чужого внимания, странных совпадений, собственных мыслей, от которых хотелось отмахнуться, но не получалось.

— Я не понимаю, что происходит, - Илья прикусил нервно губу. — С ним, со мной. С тем, что он слушает мои идиотские голосовые про динозавров. Он даже начал смотреть "Атаку титанов", потому что я упомянул её один раз.

— Это не идиотские голосовые.

— Ты их не слышал.

— Я слышал твои монологи про динозавров вживую. У меня иммунитет.

Яцкевич устало улыбнулся.

— Я не должен сейчас об этом думать. У меня учёба.

— Учёба не обидится, если ты поешь, поспишь и разберёшься в себе.

Илья доедал бургер медленно, почти нехотя, под Лёшиным молчаливым надзором, не строгим даже, а упрямо-внимательным, от которого невозможно было отвертеться. Бумажная обёртка тихо шуршала под пальцами. Лёша ещё пару секунд смотрел на тарелку, проверяя, что там правда ничего не осталось.

— Я правда волнуюсь, — сказал он.

Подняв на него глаза, Яцкевич сначала хотел что-то ответить сразу, отмахнуться, перевести всё в шутку, но не успел. Деревяшкин смотрел слишком серьёзно.

— Знаю.

— Нет, ты не знаешь.

Лёша выдохнул и провёл ладонью по лицу. Он выглядел уставшим от того, что начал замечать в последнее время.

— Ты думаешь, я просто ворчу, потому что ты опять забыл поесть и пришёл мокрый. Но я давно вижу, что ты… - подбирая слова, Алексей запнулся. — будто не с нами .

— Я здесь.

— Физически, да. А так…Ты всё время как будто на последнем проценте зарядки. Шутишь, споришь, учишься, всем помогаешь, но сам при этом где-то на аварийном питании.

Будто пытаясь объяснить что-то очевидное и одновременно невозможное, Лёша замолчал, жестикулируя руками.

— Можешь ничего не говорить. - запнулся он. — Я просто буду рядом.

— Спасибо, - сказал Илья почти неслышно.

Потерев лицо ладонями, Яцкевич поднялся из-за стола.

— Я к себе, лекцию допишу.

Он поднялся, не ожидая ответа. Куртка соскользнула с одного плеча, и он машинально поймал её, прижал к себе. Деревяшкин заметил, но ничего не сказал.

Переодевшись в сухую домашнюю одежду, Илья сел за стол и раскрыл конспект. На странице его ждал недописанный заголовок, несколько кривых стрелочек и фраза, оборванная на середине: «Основные причины…»

Яцкевич уставился на неё так, будто причины должны были сейчас сами проявиться между строк. Ручка лежала рядом, он взял её, покрутив в пальцах, попытался вспомнить, что именно собирался писать. В голове было пусто и гулко.

Вибрация телефона привлекла внимание с лёгкостью.

ЕрмолаевЛеви же не умрёт?

Зайка Ты просил без спойлеров

Ермолаев Я просил моральную поддержку

Зайка Это разные жанры

С той стороны пришёл стикер с драматично рыдающим котом и Илья улыбнулся. Он отложил телефон и снова взялся за конспект.