Глава 21

Энзо:

Утро было удивительно обычным.

Сквозь ставни пробивалось мягкое золото. Дом пах тостами, кофе и солнцем. На террасе стол уже был накрыт: тарелки с фруктами, корзинка с круассанами, миска с вареньем, заварник с чаем. Виттория резала дольки апельсина. Антонио просматривал газету, прищурившись. Всё было почти как всегда. Почти.

Я сидел рядом с Тэо, бок о бок. Он был в свободной светлой рубашке, волосы всё ещё чуть растрёпаны. Я чувствовал, как его колено касается моего. И от этого пульс сбивался с ритма.

Я накладывал ему еду — кусочек сыра, ложку джема.

— Это попробуй, вкусный. — Я пододвинул к нему тост. — И чай сейчас долить?

— Давай, — кивнул он, сдерживая улыбку.

Я взял чайник и аккуратно налил в его чашку. Он шепнул почти неслышно:

— Ты слишком заботлив. Это палево.

— Это сервис. Премиум-уровень, — усмехнулся я.

Он хмыкнул, прикусывая тост, и бросил на меня короткий взгляд. Мы оба старались выглядеть расслабленными. Казалось, всё идёт гладко.

И тут отец, не отрываясь от газеты, с усмешкой пробросил:

— Ну вы прямо как 50-летние супруги.

Тишина накрыла нас, как хлопком. Ложка, которой я собирался взять мёд, замерла в воздухе. Я почувствовал, как Тэо чуть напрягся. Он перестал жевать. Только глаза — быстрый взгляд на меня.

Я тоже повернулся к нему.

И в этом взгляде — было всё: «Скажем?»

Он кивнул. Едва заметно. Но этого хватило.

Я поставил ложку в миску. Вдохнул.

— Да. Но пока не супруги, — сказал я спокойно.

Секунда.

Другая.

— Что значит «пока»?! — голос отца резанул воздух. Уже не шутливо. Осторожный гнев, как пружина.

Мама застыла с ножом над апельсином. Тэо замер, глядя куда-то в тарелку.

— Энзо, — сказал Антонио, уже медленно, — я надеюсь, ты не имеешь в виду то, что я думаю.

Я посмотрел на него. Глаза в глаза. Без ухода. Без лжи.

— А если имею?

— Энзо! — голос стал резким, стальной обрубок. — Это шутка такая?

Я покачал головой.

— Нет.

Тишина, настоящая, гулкая, будто мир вдруг остался без звука.

Тэо:

Я услышал, как газета шлёпнулась о стол — громко, резко, как выстрел. И сразу за этим — голос Антонио, резкий, на грани срыва:

— Если это просочится в прессу… ты хоть понимаешь, ЧТО ты наделал?! Ты опозорил нашу семью, Энзо!

Он почти кричал. И с каждым словом будто нарастала глухая, звенящая волна в моей голове.

Ты опозорил…

Просочится…

Семью…

Эти слова, этот тон — всё вспыхнуло где-то глубоко, за глазным дном. Ком в горле. Горячо. Тесно.

Я не мог пошевелиться.

Мышцы будто вжались внутрь. Тело задрожало — сначала руки, потом плечи. Как тогда. В детстве. В ту ночь, когда… когда мне не хватило воздуха. Когда было слишком громко. Слишком резко. Слишком стыдно.

Я закрыл глаза и попытался дышать ровно. Не получилось. Горло стягивало, сердце билось где-то в ушах.

И вдруг сквозь весь этот шум раздался голос Энзо. Он не просто говорил — он рвал воздух:

— ПРЕКРАТИ ОРАТЬ СЕЙЧАС ЖЕ!Он встал резко, стул скрипнул, чуть не опрокинулся.— ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ТЭО ПАНИЧКУ СЛОВИЛ!? — в его голосе был гнев, страх и что-то почти отчаянное.

Антонио замер. На миг — как будто сам испугался собственной ярости.

Потом перевёл взгляд на меня. Его голос изменился — стал натянутым, выжатым:

— Тэо… прости. Я… — он резко выдохнул и посмотрел на Энзо. — Энзо. Собирай вещи и уходи отсюда. Я не желаю тебя видеть.

Я открыл глаза. Энзо всё ещё стоял — злой, дышащий тяжело, сжав кулаки.

— Без Тэо я не уйду. — Он смотрел на отца, не моргая. Потом наклонился ко мне, голос стал мягче, почти шепот. — Вставай, котёнок.

Я дрожал. Но встал.

Антонио не сказал больше ни слова. Просто развернулся и ушёл, громко хлопнув дверью.

Мы остались вдвоём с мамой. Она стояла, всё это время молча, и теперь медленно обернулась к нам.

— Щас он у меня получит, — сказала она спокойно. Но глаза её сверкали.

И она пошла за ним.

***

Энзо сунул мне в руки чемодан — тёмно-синий, жёсткий, с царапиной на боку.

— Забери самое необходимое, — тихо сказал он, глядя мне в глаза.

Я кивнул. Горло всё ещё было сжато, но шаги — твёрдые. Я поднялся в свою комнату и начал молча складывать вещи. Зарядка, смена белья, документы, пара книг, любимый свитер.

Пальцы дрожали, когда я застёгивал молнию. Часть меня до сих пор не верила, что всё это происходит. Что это не просто вспышка, не очередная ссора, а… начало чего-то нового. Независимого. Нашего.

Мы встретились в коридоре — я с чемоданом, он с рюкзаком и ещё одной сумкой через плечо.

Энзо подошёл ближе и сказал просто:

— Ничего не бойся.

Он взял меня за затылок, мягко притянул и поцеловал в губы. Без спешки. Надёжно. Так, как целуют перед дорогой — с обещанием вернуться.

— У меня квартира в центре Милана, — добавил он, не отводя взгляда. — Подарок на восемнадцатилетие. Будем жить там. Работа у меня считай уже есть, стипендия неплохая. На жизнь нам хватит.

Я просто кивнул. Мне не нужны были детали — только он.

Мы спустились по лестнице. Энзо уже открыл дверь и приподнял чемодан, когда сзади раздался хрипловатый, напряжённый голос:

— Стойте. Подождите.

Мы оба обернулись. Антонио стоял у подножия лестницы. Лицо было напряжённым, пальцы дрожали — то ли от нервов, то ли от страха. Он посмотрел прямо на Энзо.

— Энзо… пойдём поговорим. Не уезжай.

Энзо замер. А потом выпрямился и сказал спокойно, не отпуская моей руки:

— Говори. Я слушаю.

      *За несколько минут до этого*

Антонио стоял в полутёмной комнате, уже закуривая сигару. Рука чуть дрожала. Он затянулся один раз — и в этот момент дверь распахнулась. Виттория ворвалась, как ураган, подошла и без лишних слов выхватила сигару, швырнув её в ближайший графин с водой. Та зашипела, как змея.

— Ты что творишь!? — вспыхнул он.

— А ты? — её голос был стальным. — Тебе не стыдно?! Твой сын лишился матери в семь лет! А ты решил лишить его и отца?!

Антонио замер, как будто эти слова ударили кулаком в грудь.

— Ты можешь не поддерживать. Можешь даже не понимать. — Виттория подошла ближе. — Но ты не имеешь права лишать его семьи. Ни одного из них.

— Вит… это не нормально! Он с ТВОИМ СЫНОМ…

— СПИТ?! — выкрикнула она. — Да хоть с кем! Это не моё дело, чёрт побери! Мне важно одно — чтобы он был счастлив!

Антонио отшатнулся. Он явно не ожидал такого.

— Я не могу это принять… — выдавил он. — Но я… я правда люблю его. И Маттэо тоже. Они оба для меня сыновья. Твой сын стал моим как только вошёл в этот дом. Вит… я…

— Тогда не упусти его, Антонио. — Голос Виттории стал тише, но резал, как нож. — Извинись. Пока не поздно.

Он опустил голову.

— Мне нужно время…

— У тебя пять минут. Пока они собирают вещи. Потом — их не будет. И ты останешься один. Не лишай своего сына единственного родного родителя.

Она не ждала ответа. Просто развернулась и ушла, оставив его одного, стоять в тишине.

***

Энзо:

Мы стояли у двери — я и Тэо. Он прижимал к ноге чемодан и смотрел в пол. Его пальцы чуть сжимались на моей руке, и я чувствовал, как он дрожит. Легко, но ощутимо. Губы у него были поджаты, взгляд — куда-то в замочную скважину, только бы не на Антонио.

Я собирался уже открыть дверь, когда сзади раздался этот голос — сухой, но срывающийся на что-то почти уязвимое:

— Подождите. Стойте… Энзо. Не уезжай. Поговорим?

Я выпрямился. Тэо чуть сильнее сжал мою руку.

— Говори. Я слушаю, — сказал я, не оборачиваясь.

Отец неуверенно спустился на пару ступеней. Я краем глаза заметил, как он мнёт край рукава, будто не знает, куда деть руки. Затем закашлялся. Почистил горло. Снова кашлянул. Кх-кх!

— Послушай… я… я не сразу понял, как… — он замялся, махнул рукой, — как сре…агировать. Это ведь… неожиданно.

Да ты что? Я молчал.

— Я… не осуждаю. Ну, почти. То есть… не то чтобы… Осуждение — это… плохое слово. Я просто…

Он метался в собственной голове, как в лабиринте без выхода. В какой-то момент отчаянно выдал:

— Это, ну… вообще-то не моё дело, с кем ты… спишь…

Тэо вздрогнул. Застыл. Лицо залилось ярко-розовым, словно его окунули в клубничный сироп. Он сделал звук, похожий на «ммгх», и повернулся к стене, будто хотел исчезнуть в ней.

Антонио понял, что сказал, и тут же вспыхнул:

— То есть! Я не это! Ну в смысле… я же не знаю, спите вы или не… то есть, вдруг вы… только обнимаетесь! Я же не… Я вообще стараюсь не думать об этом!

Я поморщился и вскинул руку:

— Пап, без подробностей. Ближе к делу. Пожалуйста.

Я тоже залился краской. Щеки жгло. Мне хотелось взять Тэо под мышку и просто выпрыгнуть в кусты за домом.

Сверху, на лестничном балкончике, появилась Виттория. Она встала, прижав ладонь к щеке, второй держась за перила. Глаза расширены, губы приоткрыты — выражение лица кричало: «я буквально не хочу это слышать, но слышу всё!»Она выглядела так, будто мысленно молится, чтобы эта сцена закончилась до того, как у неё отпадут уши.

Отец, наконец, вдохнул глубже. Откинулся спиной к перилам.

— Я правда… люблю тебя, Энзо. — Он посмотрел на меня и, затем, на Тэо. — И тебя, Маттэо. Вы оба — мои сыновья. Я... я просто испугался. Я не знал, как правильно. Но если вы правда… если между вами всё серьёзно…

Тэо приподнял взгляд. Глаза у него блестели, но он всё ещё молчал. Щёки пылали, уши тоже.

— Тогда… — продолжил Антонио, неловко покашливая, — я не хочу, чтобы вы уходили из-за меня. Мне нужно время. Но… я постараюсь понять.

Я сжал губы, кивнул. Говорить было трудно, слишком много всего накопилось. Странно, но этот косноязычный, полный бестактности монолог был, пожалуй, самым искренним, что я когда-либо слышал от отца.

— Мы остаёмся, — сказал я тихо. — Но мы не будем это прятать. Никогда больше.

Отец согласно кивнул и буркнул:

— Только, прошу… без демонстративных… эээ… сцен.

— Мы не устраиваем «сцен», папа, — я поднял бровь. — Мы просто завтракаем. Иногда — рядом.

Виттория сверху вскинула глаза к потолку и прошептала:

— Господи, спасибо. Это конец сцены? — и повернулась, пряча улыбку.

Я усмехнулся и впервые за утро ощутил: мы всё ещё здесь. И мы — вместе.

Тэо:

Антонио подошёл первым. Он всё ещё выглядел растерянным, но теперь в его движениях не было напряжения — только усталость, да что-то уязвимо-человеческое.

Он вдруг резко шагнул ко мне… и обнял сына. Энзо. Крепко, по-мужски, с шумным выдохом и еле слышным:

— Прости меня. Я был неправ.

Энцо не сразу ответил, но потом тоже обнял его в ответ. В этих двух секундах между жестами было больше, чем в любых извинениях. Что-то прощалось. Что-то — исцелялось.

А потом Антонио повернулся ко мне.

— И тебя тоже… прости. — Он выглядел, как человек, который никогда в жизни не говорил таких слов чужим детям. Хотя… я ведь уже не чужой. Он шагнул ближе и… тоже обнял. Сильно. Тепло. По-отцовски. И на ушко шепнул:— Спасибо, что любишь моего идиота. Он у нас один такой.

Я хмыкнул, улыбаясь.

Потом он выпрямился, будто вспомнив о чём-то важном, схватил оба чемодана:

— Всё. Не уезжаете. Значит, вещи наверх. Без обсуждений.

В этот момент Виттория, стоявшая чуть поодаль, хлопнула в ладоши:

— А теперь… может, пообедаем?

Антонио даже не спорил. Они вместе ушли на кухню, и я услышал, как зашипела сковорода и заскрипел открываемый холодильник.

Мы с Энзо молча пошли наверх. Я никогда не был в его комнате. И вот сейчас… впервые.

Большая кровать с мягким изголовьем, тёмные деревянные полки, по которым аккуратно расставлены книги, витражные окна, через которые пробивался солнечный свет. И балкон. Маленький, но с видом на море.

Я обвёл всё взглядом и тихо сказал:

— Поймал себя на мысли, что впервые вижу твою комнату.

Энзо встал за моей спиной и обнял за талию, положив подбородок на плечо.

— Ну, теперь будешь видеть её чаще. Даже слишком часто.

Я повернул голову и улыбнулся. Он мягко развернул меня к себе, посмотрел в глаза и поцеловал. Медленно, нежно, но с тем особенным теплом, в котором читалось всё: "теперь ты дома."

***

Мы сидели за столом на террасе, и было удивительно спокойно. Солнце уже не палило, а ласково согревало плечи. Пахло лимоном, жареным луком и базиликом.Энзо наливал мне лимонад, пододвинул салат. Я чувствовал его колено рядом, касание — лёгкое, как дуновение. Он был спокойным. Улыбался чуть больше обычного, но не нарочито.

Антонио, с серьёзным видом, укладывал рыбу на тарелку Виттории. Казалось, всё стало… почти привычным.

Почти.

— Эм… — вдруг подал голос Антонио, — раз уж теперь всё по-настоящему… можно я спрошу?

Я машинально кивнул, подняв на него глаза.И в следующую секунду он сказал:

— А кто из вас… ну… в роли девушки?

……

Я сделал резкий вдох — и в эту же секунду выплюнул глоток воды обратно в стакан, захлебнувшись. Струя попала на стол, на салфетку, немного — на руку. Я замер. Потом зажал рот. Глаза — огромные. Щёки полыхали.

Энзо в этот момент подавился вилкой, точнее, куском пасты. Он закашлялся, наклонился над тарелкой, сгибаясь пополам.

— Кх… КХЕХ… Блять!

Он отодвинул тарелку, пытаясь отдышаться, и посмотрел на отца так, будто тот только что спросил, сколько мы зарабатываем на вебкаме.

Мама в это же мгновение резко повернулась к Антонио.Её взгляд можно было сравнить только с кинжалом. Холодным. Метким.— Ты что… только что… СКАЗАЛ?Брови поднялись. Челюсть — сжалась.Губы плотно сжаты. В глазах — гром и молнии.

На несколько секунд повисла мертвая тишина.

Я всё ещё держал ладонь у губ. Щёки горели. В ушах стоял гул. Хотелось исчезнуть под стол. Или сквозь землю. Или телепортироваться в Сибирь.

Энзо… дышал прерывисто. Всё ещё кашлял. Потом глухо простонал:

— О, Боже…

***

Антонио уже пытался сгладить напряжение и выдал с улыбкой:— Ну, Энзо, ты просто вечно готовишь…

Энзо тут же вскинул брови, глаза чуть прищурились, и он с вызовом перебил:— Не понял!? А что, готовят только те, кто в роли девушки?

Я, сдерживая смешок и одновременно в панике от такого поворота, пнул его под столом — легонько, чтобы не ударить, но чётко — «хватит».

Антонио, морща лоб и пытаясь найти правильные слова, быстро поправился:— Да я не это имел ввиду. Так значит не ты, Энзо?

Энзо, с лукавой улыбкой и наклонив голову на бок, отвечает:— Я не сказал, что не я!

В этот момент я опять, чуть сильнее, пнул его под столом, отчего он чуть подкосился.

Антонио, уже почти улыбающийся, повторил:— Так значит ты!?

Энзо, скрестил руки на груди и сделал невинное лицо:— Да не я! Зачем тебе это!?

Я не выдержал и, глядя на его надменное выражение, с силой наступил ему на ногу под столом, при этом взглядом укатил в дальние дали, будто говоря: «Ну ты и мудак».

— Да что ты меня пинаешь!? — удивлённо спросил Энзо, хватаясь за ногу.

— ДА Я В ТЕБЯ ЩАС ЧЕМ-ТО ЗАПУЩУ! — рявкнул я, сдерживая смешок, но вполне серьёзно угрожая.

В это время мама, стоя рядом у окна, тихо, но звонко начала хихикать, прикрывая рот ладонью, чтобы не выдать себя. Её глаза блестели от веселья, а уголки губ дрожали.

Я сидел, краснея как рак, пытаясь скрыть смущение, а Энзо только потирал ногу и делал вид, что он — самый обиженный человек на земле.

Антонио, сложив руки на груди, с видом «я сдался», тихо пробормотал:— Ладно, я понял…

В комнате повисла такая неловкая тишина, что, казалось, слышно, как хихикает Виттория и гремит в воздухе вопрос: «Что, чёрт возьми, только что произошло?»