Глава 10

           > *** День праздника *** <

Маттэо:

Утро было ярким и солнечным, будто само небо решило отпраздновать это событие вместе с нами.

Я проснулся около восьми. На удивление — сам. Без будильника, без суеты. Просто открыл глаза и на пару секунд позволил себе полежать в кровати, прислушиваясь к звукам дома. Где-то на кухне гремела посуда и был слышен итальянский мат. Энзо снова с кем-то ругался.

Я поднялся, умылся в холодной воде, накинул лёгкую рубашку и спустился вниз. На кухне уже пахло кофе. Энзо сидел за столом, держа в руках планшет со списками. Он выглядел свежо, собранно, только волосы были ещё чуть растрёпаны — видно, недавно проснулся.

— Доброе утро, — буркнул он, не отрывая взгляда от экрана. — Сегодня у нас двадцать пять поставщиков, сорок три позиции по логистике и около семидесяти гостей. Ты как?

— Справлюсь, — зевнул я, наливая себе кофе. — Мама уже в салоне?

— Ага. Уехала полчаса назад. Хотела, чтобы ей сделали укладку и макияж на месте. Сказала, это не обсуждается.

Я усмехнулся.

Пока мы завтракали — кофе, тосты, яйца-бенедикт — в доме начали раздаваться шаги: кто-то приносил коробки, кто-то уже проверял провода и аппаратуру. В 10:30 Антонио, облачённый в строгий повседневный костюм, поспешно сообщил, что едет за костюмами и проверит всё по списку с портным.

— Никаких сюрпризов, прошу. Всё должно быть безупречно, — бросил он, уже закрывая за собой дверь.

Оставшись вдвоём, мы с Энзо отправились в сад. Там уже всё было оформлено — но всё равно предстояло финальное “добро” и сверка: меню, список seating-гостей, проверка вин, резервов и много-много “а вдруг”. Мы быстро разделили обязанности и разошлись — как давно сработанная команда.

Чуть позже, ближе к 14:00, начался настоящий вброс движения.

Один за другим подъезжали машины с логотипами.Из одной вышли бармены — с рукавами, аккуратно закатанными до локтей, и с металлическими шейкерами на поясе.Из другой — повара, один из которых уже с порога кричал на помощника, что тот забыл соус.Официанты — в идеально отглаженных белых рубашках и тёмных жилетках — выстраивались перед менеджером, получая инструкции.Хостес получали планшеты с гостевыми списками.Менеджеры суетливо бегали по территории, сверяясь со схемами рассадки.Техники тащили провода, колонки, пульты.Диджей — высокий парень с пирсингом в ухе — настраивал свою аппаратуру на сцене у самой террасы.Живая группа приехала позже: гитарист, барабанщик и девушка-вокалистка с невероятно вьющимися волосами.

Всё гудело. Шуршало. Двигалось.

Я стоял в стороне, наблюдая за этим водоворотом. Энзо в этот момент ругался по телефону — кажется, из-за запоздавших цветов.

— Ma dove sono i crisantemi bianchi?! Dove?! — раздалось где-то между рядами стульев.(А где белые хризантемы?! Где?!)

Он махнул мне, показывая жестом «всё под контролем», хотя лицо у него было таким, будто он вот-вот кого-то задушит.

До начала приёма оставалось ещё несколько часов, но всё шло по строго отмеренной минутам схеме.

На кухне уже начинали прогревать оборудование.Бармены вытирали бокалы, расставляя их по блестящим стойкам.У сцены проверяли звук, и из колонок раздалось сухое «раз-два, раз-два».Пахло: мускусными духами, кофе, полевыми цветами, горячим металлом, вином.

Я на секунду закрыл глаза.

Вот оно.

Праздник уже начинался.

***

Около трёх дня вернулся Антонио — с аккуратностью полевого генерала он вошёл в дом, держа в руках плотный чехол на молнии. За ним — ещё два помощника, каждый с костюмом на вешалке, бережно укрытым светлой тканью.

— Всё на месте. Подгонка идеальная, — бросил он, передавая мои вещи. — Примеряй. У нас два часа.

Я поднялся в комнату, переодевался неторопливо, с лёгким трепетом. Пальцы немного дрожали — от предвкушения или волнения, я уже не разбирал.Костюм был элегантный, светло-графитовый с легким блеском на солнце. Не слишком тёмный, не чересчур светлый. Чётко по фигуре, подчёркивающий плечи, талию, и особенно — аккуратные движения.

Я поправил белоснежную рубашку, застегнул запонки. Осталось — самое коварное. Бабочка.

Я несколько раз пробовал завязать её сам. Крутил, перекручивал, злился. Она всё равно выглядела так, будто я подрался с вешалкой. Я выдохнул, уткнулся лбом в зеркало и пробормотал:

— Чёртова симметрия...

— Ты так её не победишь, — послышалось за спиной.

Я обернулся.

И буквально забыл, как дышать.

Энзо стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Его тёмные волосы были безупречно уложены назад. Он был в чёрном смокинге с тонкой атласной отделкой по лацканам. Белая сорочка подчёркивала смуглую кожу, а чёрная бабочка была завязана, как с картинки. Он пах свежестью и пряным древесным парфюмом. Он выглядел... сногсшибательно.

Грудь сжалось, как от удара. Ни один журнал, ни один фильм — никто так не выглядел. Только он. И только сейчас.

— Ты... э... выглядишь как... обложка глянца, — вырвалось у меня, прежде чем я успел подумать.

Он усмехнулся.

— Ты тоже неплохо держишься. Только бабочка умирает в мучениях.

Я смущённо отвёл взгляд, стараясь подавить растущее внутри тепло. Оно росло стремительно — как ток, пробежавший по коже. Я чувствовал, как покраснели уши, а сердце застучало куда громче обычного. Ещё чуть-чуть — и, кажется, оно выпрыгнет наружу.

Энзо подошёл ближе. Остановился передо мной и мягко коснулся узла бабочки.

— Стой спокойно, Тэо.

Я кивнул, но это было сложно.

Он ловко взял ткань, и пока его пальцы аккуратно завязывали узел, я не мог не чувствовать его близость. Он стоял вплотную, дышал медленно. Его руки касались моей груди, его пальцы скользили по ткани под самым горлом. Я слышал, как хрустит на нём сорочка, как тихо шелестит смокинг.

А ещё — чувствовал его дыхание. Оно было тёплым. Смешивалось с запахом его кожи и парфюма. Я почувствовал, как внутри всё сжалось — где-то между грудью и животом. И чуть ниже.

Я едва не вздрогнул, когда его пальцы оказались на моей шее.

— Вот так. — Он отступил на шаг. — Теперь ты готов.

Я только и смог, что кивнуть. В горле пересохло.Я молчал — потому что чувствовал, как от макушки до пяток по мне разливается жар. Какой-то совсем неловкий, откровенный, но такой... живой.

Он ещё раз пробежался взглядом по моему образу, кивнул одобрительно и вышел, оставив за собой лёгкий шлейф парфюма и странную дрожь в груди.

Я остался перед зеркалом, всё ещё глядя на бабочку.

Вот только смотрел уже не на неё.

А на отражение того, как сильно я влюбился.И как безнадёжно меня к нему тянет.

***

Сад наполнился светом — не только закатным, но и мягким, рассеянным свечением гирлянд, фонариков, приглушённых огней, встроенных в садовую архитектуру. Всё было залито теплом — визуальным и, будто бы, внутренним. Праздник начался ещё днём, но к вечеру заиграл всеми красками — живыми, пьянящими, уютными.

Гости прибывали с каждой минутой: женщины в платьях, мужчины в безупречных костюмах, сдержанные, элегантные пары и шумные компании. Бизнесмены с важными взглядами, писатели с горящими глазами, музыканты с лёгкой рассеянностью на лицах и тонкими руками, которые в какой-то момент начали перебирать струны гитары в одном из уголков сада.

Их было много — но атмосфера оставалась камерной, тёплой. Никто не пытался блистать, казаться важным. Все просто наслаждались — вечером, летом, обществом. Дом наполнился звуками голосов, лёгким гомоном, музыкой, бряцаньем бокалов.

Я стоял в саду, с бокалом белого в одной руке и мягкой улыбкой на губах. Вино — то самое из Венето — было прохладным, обволакивающим, с лёгкими нотками груши и жасмина. Я сделал глоток и почувствовал, как напряжение с последних дней наконец-то отпускает.

Ко мне подбежала Грета — в нежном платье цвета айвори, с волосами, закрученными в небрежные волны. Она обняла меня крепко, почти с разбега.

— Ты прекрасен, — прошептала она, отстраняясь. — Ну... почти. У тебя прядь волос торчит вверх, как у гения.

Я расхохотался.

— Тогда всё сходится.

Мы стояли рядом, говорили, перебрасывались глупостями. В какой-то момент она взяла меня под руку, и мы пошли бродить по саду, огибая группы людей, пробуя канапе с прошутто и инжиром, клубнику с бальзамиком, маленькие корзиночки с сыром и мёдом. Всё было как на лучших приёмах. Но при этом — по-домашнему уютно.

Заиграла музыка чуть громче, но всё ещё мягко — саксофон и гитара слились во что-то бархатное. Я заметил Витторию — она смеялась, разговаривая с пожилым мужчиной, которого я узнал по обложке одной из любимых книг. Антонио говорил с кем-то у бассейна, держа в руках бокал вина и делая жесты — ободряющие, дружелюбные, как будто всех, с кем говорил, он уже знал сто лет.

А потом — солнце скатилось к горизонту, небо стало медным, и Антонио хлопнул в ладони, привлекая внимание.Он стоял у колонн, освещённый мягким светом фонарей и свечей, а за ним — лента закатного неба, словно сцена для самых честных слов.

Он поднял бокал.

— Я не буду говорить много. Всё, что я скажу, — просто.Я люблю свою семью.Она стала больше. Она стала роднее. Она стала... моей.Виттория, ты знаешь. Без тебя меня бы не было. Я не говорю про тело — я говорю про душу.Ты — моё всё.И ты, Маттэо... — он повернулся ко мне, — ты стал мне сыном. Настоящим. Я не отличаю тебя от крови. И не хочу.

Я замер. И сжал бокал в пальцах.

— Завтра ты станешь ещё взрослее. У тебя будет твой путь. Но знай: здесь, в этом доме, у тебя всегда есть отец. И дом.

Он сделал паузу, а потом с улыбкой добавил:

— Через пару минут вас ждёт маленький сюрприз. Так что держите бокалы в руках. Не пожалеете.

Раздались аплодисменты. Кто-то засмеялся, кто-то чокнулся с соседом. Грета сжала мою ладонь — я даже не заметил, когда она её взяла — а я стоял, слегка выдохнув, не отводя взгляда от Антонио.

В этот момент рядом со мной появился Энзо.

Он встал чуть сбоку, на полшага позади, будто незаметно — но тепло от его плеча ощущалось сразу. Его бокал был наполовину полон, бабочка чуть ослаблена, волосы едва растрепались, и, как всегда, он пах свежестью и чем-то терпко-цитрусовым. Наверное, тем самым ароматом, что мне начинал нравиться всё сильнее.

Он посмотрел на Антонио, потом — на меня, и вдруг хлопнул меня ладонью по плечу. Легко. По-своему.

— Beh... sembra che tu sia ufficialmente della famiglia, eh? — усмехнулся он с итальянской интонацией, чуть склонив голову.

(Ну что, похоже, ты теперь официально в семье, а?)

Я улыбнулся, слегка опустив глаза, чтобы скрыть то, как быстро вспыхнули щёки.

— Уже давно, кажется, — пробормотал я, и сделал глоток вина, чтобы не сказать ничего глупее.

Он чуть дольше задержал взгляд на моём лице — тепло, по-своему внимательно — а потом просто снова обернулся к публике, делая вид, что ничего не заметил.

А у меня в груди всё сжалось и растаяло одновременно.

Музыка вдруг стала тише. Мелодия растворилась в воздухе, оставив после себя только шелест ветра и тихий звон бокалов.

Гостей вежливо попросили поднять бокалы.

Антонио, стоявший чуть приподнято, рядом с Витторией, оглядел всех собравшихся и, сдерживая довольную улыбку, произнёс:

— Прошу всех наслаждаться салютом.

В небе мелькнула первая искра.

***

Дрожь прошлась по телу. Я замер.

В небе мелькнула первая искра, за ней — грохот.Взрыв.

Я резко обернулся, тяжело дыша, и начал пробираться сквозь толпу в сторону дома. Лишь бы никто не видел. Только не это.

Новый взрыв прогремел над головой, и я рухнул на колени, прижав ладони к ушам.

Слёзы брызнули из глаз, и из груди вырвались судорожные, истеричные рыдания.

Я подскочил и почти вслепую побежал к крыльцу, спотыкаясь, задыхаясь, теряя равновесие.

Я распахнул дверь и буквально ввалился в кухню, падая на четвереньки.Грудную клетку сдавило, как будто стальными тисками.Я задыхался. Слёзы текли ещё сильнее, но вдохнуть я не мог.

Снаружи продолжали греметь взрывы, а в оконном стекле вспыхивали яркие искры салюта.

Я хотел закричать. Позвать. Сказать хоть слово.Но смог лишь разомкнуть рот и издать сдавленный, жалобный писк.

Лоренцо:

Я стоял в саду, под вечерним небом, залитым мягким светом гирлянд, и смотрел, как первая искра салюта рванулась вверх, разрываясь в небе на тысячи сверкающих огоньков.На миг я залюбовался — это и впрямь было красиво. Волшебно.

Но в следующую секунду меня будто обдало холодом.Тэо.

Я резко обернулся, с тревогой оглядываясь по сторонам, вглядываясь в лица гостей. И вдруг заметил его — он падал. Потом вскочил. Рванул прочь, прочь от толпы, прочь от света.К дому.

Я бросился за ним, почти расталкивая людей, всё ещё зачарованно глядящих на салют.Сердце колотилось в груди. Чёрт. Только бы не...

Через минуту я влетел в дом, почти срываясь на бег.Кухня.Он был там.

Сидел, вжавшись спиной в шкафы, судорожно хватая ртом воздух, дрожащий, будто раздавленный. Ладони прижаты к ушам, слёзы текли по щекам, а из приоткрытых губ срывались сдавленные всхлипы. Он почти не дышал. Он задыхался.

Я упал перед ним на колени, не колеблясь ни секунды.Тепло моей ладони легло ему на грудь.

— Дыши. Тэо, это всего лишь салют. Не ружьё. Ты дома. Ты в безопасности. — тихо, ровно проговорил я, глядя на его лицо, искажённое паникой.

Он дрожал всем телом.

— Дыши, Тэо! Сейчас же. — сказал я строже, мягко, но настойчиво надавив ему на грудную клетку.

Он резко всхлипнул и втянул воздух — короткий, прерывистый вдох.

— Вот так. Ещё раз. Глубже.

Я держал его за плечи, чувствуя, как он срывается на рыдания, но пытается слушаться.Он вдохнул снова. Слёзы текли. Он задыхался, но боролся.

— Плачь, сколько хочешь. Но только дыши. Слышишь меня? Только дыши. — я положил руку ему на затылок, мягко, почти бережно, притянул ближе, заставляя взглянуть мне в глаза.

— Как тебя зовут? — спросил я спокойно, но уверенно, стараясь вернуть ему опору.

Он всхлипнул и едва слышно ответил:

— Ма… Маттэо. Маттэо Кастелано…

— Хорошо. А теперь скажи — ты дышишь?

Я чуть улыбнулся, глядя в его заплаканные глаза.

— Дышу... прости. Я всё испортил… — прошептал он виновато, опуская глаза.

— Ты что вообще несёшь, Тэо? — я покачал головой и крепче сжал его затылок. — Не смей больше говорить такую чушь.

Я притянул его к себе и крепко обнял.Его дыхание стало ровнее. Он уткнулся лбом мне в плечо. Медленно, шаг за шагом, приходил в себя.

Я сел рядом с ним прямо на пол, спиной опершись о столешницу.Он остался рядом. Устроился на моей груди.Тихо, спокойно дышал, будто только сейчас начал ощущать, что жив.

— Дыши, брат. Я рядом.

Проговорил я, не отпуская.Моё сердце ещё колотилось.Его — уже медленно успокаивалось.

*Брат… Да, пожалуй, он стал мне братом.*

И может быть, даже больше.