Глава 3

Лоренцо:

Он стоял передо мной — упрямый, спокойный снаружи, но внутри у него точно всё кипело. Это чувствовалось по взгляду. Слишком прямой. Слишком вызывающий.

— Твой отец сказал, что я могу приходить сюда и читать, — сказал он, как будто выговаривая каждое слово специально, чтобы поддеть.

И поддел. Внутри у меня что-то дрогнуло.

— Убери весь этот пафос. Тебе он не к лицу. И я не претендую на роль «любимого сына», чтоб ты знал.

Я молчал. Губы сами скривились в кривой, натянутой ухмылке. Он хотел, чтобы я сказал что-то гадкое? Отлично.

— Ты правда думаешь, что можешь так просто ввалиться в мою жизнь? — мой голос стал громче, резче. — С книжечкой в пледе. С улыбкой, как будто ты тут всегда был.

Он бросил в ответ что-то колкое, я уже не уловил точных слов — раздражение захлёстывало, как волна. Я шагнул ближе, хлопнул ладонью по косяку — не сильно, но громко. Хотел дать выход напряжению, которое скапливалось с его самого приезда.

— Ты притворяешься, — продолжал я, жестикулируя, рукой резко взмахнув в воздухе, — весь такой вежливый, весь правильный, но это маска. Ты не станешь ему сыном, понял? Ни черта ты не заменишь!

И в этот момент... всё изменилось.

Он отшатнулся. Резко, как будто я ударил его. Споткнулся, врезался в книжный стеллаж, и — чёрт, закрыл голову руками.

Он закрылся.Словно ожидал удара.Как будто... я.

Всё оборвалось.

Воздух сгустился, время на мгновение застыло.Я замер. Не шелохнулся. Сердце сжалось где-то в груди, будто от неожиданного падения.

Он выдохнул, убрал руки, посмотрел на меня — и в его глазах застыло не просто испуг. Там была боль. Таящаяся глубоко, старая. Как незаживший ожог.

И она была не про меня. Не из-за меня. Но я... задел это место. Неосознанно. Грубо.Словно открыл дверь, за которую мне не стоило заглядывать.

— Не приближайся ко мне больше, — его голос был хриплым, но твёрдым. Слишком взрослым для его лица.

Он подошёл, сунул мне в грудь книгу с такой силой, что я едва не выронил её.

— Я больше сюда не приду. Можешь быть спокоен.

Дверь захлопнулась с таким грохотом, что стены будто вздрогнули вместе со мной.

Я остался один.

С книгой в руках и с глухим эхом в ушах.Всё затихло. Только гирлянды мягко светились в полумраке.А я стоял. Просто стоял.

Что это было?

Он испугался. До дрожи. До паники. До слёз.Из-за жеста. Из-за взмаха. Не потому, что я собирался что-то сделать — я и близко не подошёл. Но для него... этого было достаточно.

Кто тебя так напугал, Маттэо?

И почему внутри теперь холодно, будто я сделал что-то, чего не смогу взять обратно?

Маттэо:

Утро ворвалось в мою комнату как непрошеный гость — слишком резко, слишком рано. Свет мягко, но настойчиво проникал сквозь занавески, отражаясь от стены, будто напоминая, что ночь кончилась, а значит, пора вставать. Я открыл глаза и сразу почувствовал, что спал плохо — как будто в голове застрял какой-то неясный шум, гул, который не удаётся заглушить.

Лежа на спине, я уставился в потолок и попытался вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя спокойным. Ответ укрылся где-то между воспоминаниями и страхами, в тени прошлого, которое я так и не научился отпускать.

Часть себя — ту самую, которую я старался держать подальше от всех, — я, кажется, показал Лоренцо. Без того, чтобы хотеть. Это была ошибка, и я уже жалел об этом. Не знаю, понял ли он, но теперь этот груз лежал между нами, и я боялся, что он сделает с этим что-то плохое.

Скрип двери на кухне — как будто кто-то осторожно ступал по полу, боясь разбудить весь дом. Я прислушался. Там, внизу, Антонио уже был на ногах, рядом мама — Виттория, а Лоренцо тоже, наверное, спустился. Дом был тих, но воздух был наполнен напряжением, словно и мы трое вместе, и каждый — по отдельности.

Я не хотел спускаться вниз, не был готов к утренним лицам и разговорам, которые могли влезть в самые свежие раны. Но и оставаться в комнате, ощущая себя пленником собственных мыслей, тоже было тяжело.

Я глубоко вздохнул, пытаясь заглушить внутренний шум, встал и пошёл к ванной, надеясь, что прохладная вода снимет хоть часть этого давления. В душе я стоял долго — вода смывала с меня усталость и беспокойство, но не смогла унести с собой страхи, которые остались глубоко внутри.

Когда я наконец спустился на кухню, на столе стоял чашки с кофе и тарелки с завтраком, а в воздухе висело молчание, которое говорило больше слов. Антонио поднял взгляд, встретился со мной глазами и кивнул. Виттория улыбнулась, но в её глазах я видел беспокойство. Лоренцо же смотрел куда-то в окно, избегая моего взгляда.

Я сел за стол, и каждый миг казался натянутым, словно тонкая нить могла оборваться от малейшего движения. В голове крутилась мысль: «Почему я сам раскрыл эту часть себя? Зачем ему знать?»

И это чувство жгло сильнее любого конфликта.

Я подошёл к столу и, голосом, который едва не предал моё утреннее состояние, просипел:

— Доброе утро.

Налив себе чашку кофе, я уселся за стол. Мама и Антонио сидели напротив, а по иронии судьбы я оказался рядом с Лоренцо.

Я сделал вид, что не замечаю его, решив не портить себе настроение из-за этой бессмысленной игры. Что сделано — то сделано.

Положив себе яичницу на тарелку, я заметил, как мама протягивает тост с маслом, белым сыром и медом — моё маленькое утреннее счастье. Это слегка подняло настроение. Было вкусно, сытно и по-домашнему.

Но уютную тишину внезапно разрезал голос Антонио — не просто голос, а вопрос, будто камень, брошенный в воду:

— Маттео, тебе понравилась библиотека?

Этот мир явно был против меня.

Я улыбнулся как можно ярче и ответил, стараясь вложить в слова больше тепла, чем чувствовал на самом деле:

— Да. Вот только книгу не успел дочитать — было поздно, пришлось уйти в комнату спать.

Я бросил этот взгляд в сторону Лоренцо — намёк, тонкий, но понятный.

— Библиотека теперь и твоя. Почитаешь обязательно ещё, — улыбнулся Антонио, откусывая протянутую мамой вафлю.

Вдруг Лоренцо встал из-за стола, улыбнулся и пожелал приятного аппетита, после чего вышел из кухни.

Я будто выдохнул — тело расслабилось после напряжения, которое висело в воздухе, — и продолжил завтрак. Было вкусно.

Вскоре я поднялся в свою комнату, чтобы переодеться для прогулки, но на кровати что-то лежало. Подойдя поближе, я увидел книгу: «Зов предков» — Джек Лондон.

Что это значит? Подачка? Как кость псине? Ну уж нет!

Взяв книгу, я вышел из комнаты и оставил её прямо у двери Лоренцо. Пусть катится к чёртовой бабке. Сначала он меня ненавидел, потом пытался унизить, потом орал и размахивал руками, а теперь играет в «я не хотел задеть так глубоко». Не люблю таких игр.

Вернувшись в комнату, я набрал Грету. Она почти сразу ответила, и я коротко сказал:

— Пойдём на прогулку.

***

— Ну, в общем, вот, — закончил я, рассказывая Грете о последних событиях.

— Насчёт твоих рефлексов, мне жаль, что они есть. Но Лоренцо тут не виноват. Я не думаю, что он специально их вызвал. Виноват он только в том, что он павлин. Думаю, ему действительно жаль. Он оставил тебе книгу в качестве извинений — в его стиле: не сказать «прости» прямо, но показать неоднозначными действиями.

Она говорила тихо, без напора, с лёгкой улыбкой в уголках губ. Грета была честной даже тогда, когда правда могла ранить. Именно за это я сразу её и оценил.

— Возможно... Он может извиняться, но гордость у меня пока не сдаётся. Он начал меня ненавидеть, хотя я пытался вести наше общение нормально. Я не собираюсь быть с ним грубым, но и церемониться — тоже нет.

Я опустил взгляд на свои туфли. На мне были бежевые брюки, синий поло и чёрные туфли. Выглядел я, будто с обложки журнала.

Мы ещё долго гуляли, обсуждая всё подряд — моё детство в Ферраре, увлечения, её признание, что ей нравятся девушки. Смех и лёгкость в разговоре — то, чего мне давно не хватало.

Вскоре мы попрощались, и я направился домой, где меня ждал накрытый к обеду стол, за которым сидели мама, Антонио и, конечно, Лоренцо.

***

Я помыл руки и сел за стол, наслаждаясь ароматами красной рыбы в соусе из помидоров, шпината и дорогого сыра. Было очень вкусно.

Я только тянулся за последним кусочком хлеба, как почувствовал касание — пальцы Лоренцо также потянулись к нему. Я спокойно посмотрел на него, и он, будто павлин, отодвинул мою руку, забрав хлеб.

Не удивился.

Но потом он разломал мягкую булку пополам и положил большую половину мне в тарелку.

Зачем?

Раздражение начало подкрадываться.

Я взял кусок хлеба, положил его прямо перед ним и протянул руку к тарелке с мясной нарезкой рядом.

Сделал вид, что хлеб мне вовсе не нужен.

Чувствовал себя паршиво. Ненавижу опускаться до такого, но чёртова гордость не позволяла иначе.

***

Я ел медленно, не глядя в его сторону. Точнее — делал всё, чтобы не глядеть.И всё равно чувствовал его взгляд. Он не сверлил, не презирал, но был. Чуть дольше обычного задерживался на мне, прежде чем вернуться к тарелке. Не знаю, искал ли он момент для очередной колкости — или, наоборот, впервые за всё это время хотел просто… замолчать.

И, о чудо, он это сделал.

Обед прошёл без перепалок. Ни слов, ни вздохов, ни насмешек. Только вилки, стучащие о фарфор, да шелест ветра за окнами.

---

Когда я вернулся в комнату, всё было на месте. Кроме одного.Книга.

Я на секунду замер у двери, потом развернулся и шагнул в коридор.У двери Лоренцо её не было. Я подождал пару секунд, прислушиваясь — тишина. Ни шагов, ни голосов. Дом будто вымер.Уже собирался уйти обратно, но взгляд упал на рабочий столик у себя в комнате.И тогда я увидел её — вернувшуюся.Зов предков, та самая книга, аккуратно положенная на подставку для чтения. А сверху — сложенный вдвое лист бумаги.

Медленно подошёл. Развернул. Почерк не был размашистым. Он был… слишком правильным.Два слова. Без подписи. Без "прости". Но достаточно, чтобы остановить дыхание на долю секунды.

> "Я правда не хотел тебя испугать."

Я стоял, держа в руке этот клочок бумаги, и не знал, что с ним делать. Скомкать? Выбросить? Спрятать?

Вместо этого я просто положил его обратно на стол.Потом опустился на край кровати и провёл ладонью по лицу. Молча. Без эмоций.Потому что что бы это ни было — это было шагом. Пусть и крошечным.

---

Чуть позже я вернулся на кухню за кружкой травяного чая. Уже собирался уйти, когда услышал, как кто-то хлопнул дверью внизу. Лоренцо, судя по шагам, вышел из дома.Наверное, на тренировку. Или просто, чтобы не быть в одной комнате со мной. И я был этому рад.

На душе было… странно. Не легче, не тяжелее. Но странно. Как будто внутри открылся ещё один ящик. Пыльный. Долгое время запертый.И этот ящик начал скрипеть.

***

С кружкой горячего чая в руке я стоял у дверей библиотеки.Пальцы привычно легли на ручку, но я не открыл.Я пообещал. Себе, ему, этой дурацкой ситуации.И не потому, что хотел мстить или быть драматичным подростком. Просто… иногда нужно держать слово. Даже если оно — в ответ на тишину.

Я развернулся и пошёл в другую сторону, прямиком к небольшой террасе у западной стороны дома. Там, за стеклянными дверьми, находился уголок, где редко кто бывал — пара кресел, плетёный столик, вьющееся растение в кадке, которое за все дни здесь я ни разу не видел поливанным.Там царила полная тишина. Ни голосов, ни шагов, ни напоминаний о людях, которые пытались пролезть под кожу.

Я уселся в кресло, облокотившись на подлокотник, и сделал глоток. Чай чуть обжёг губы, но мне было всё равно.На коленях лежала всё та же книга — Зов предков. Я всё-таки взял её из своей комнаты. Не потому, что прощаю. А потому что Джек Лондон — это Джек Лондон.

Листая страницы, я краем глаза видел, как за горизонтом садится солнце.Дом постепенно погружался в полумрак, а в окнах отражались красные полосы неба.

Зачем он оставил книгу?

В голове снова и снова прокручивался этот вопрос. Ответ был слишком простым и слишком сложным одновременно. Возможно, у него не хватило слов. Возможно — совести. А может быть, он сам не понял, зачем это сделал.

Но я понял одно — он не собирался меня ударить.Он просто… махнул рукой. А я вздрогнул, как будто это снова был отец.И теперь мне тошно от того, что я дал Лоренцо заглянуть в эту трещину во мне.Как будто снял броню, а он — случайно или нет — ткнул в старую рану.

Я закрыл книгу.Читать сейчас не получалось. Даже Джек Лондон не спасал.В груди гудело странное чувство. Ни злость, ни боль. Просто гул.Такой, от которого хочется сесть у воды и молчать.

***

Я еще немного посидел на террасе, провожая закат. Шум прибоя смешивался с криками чаек, а влажный солёный воздух щекотал кожу. Книга лежала раскрытой на коленях, но глаза давно перестали следить за строчками — мысли были в другом месте. Где-то глубже. Там, где щемило. Там, где жгло.

Желудок напомнил о себе тянущей пустотой. Я поднялся с кресла, натянул поверх себя спокойствие и направился в комнату. Переоделся в домашнее — чёрные шорты чуть выше колена и свободную белую футболку. Накинул взглядом беспорядок, вздохнул и навёл относительную чистоту: заправил кровать, сложил одежду, убрал книгу обратно на полку.

Спускаясь вниз, я освещал себе путь тусклым светом экрана телефона. В доме царила приятная полутемнота, и только из кухни лился мягкий, тёплый свет от подсветки под шкафами.

Я вошёл и сразу замер.

Он был там. Лоренцо.

Стоял спиной ко мне, сосредоточенно что-то нарезая на разделочной доске. На нём были только тёмные домашние штаны. Его спина — чётко очерченные мышцы, мощные плечи, живая линия позвоночника — казалась вылепленной из мрамора. Свет подчёркивал каждый рельеф, каждую тень на его теле. Он двигался спокойно, точно, сдержанно.

Я сглотнул, тряхнул головой и молча зашёл в кухню. Не хватало ещё разглядывать собственного «сводного брата» как старшеклассница с постерами в шкафу. Чёрт.

Открыв холодильник, я достал свой сэндвич в пластиковом контейнере, бросив мимолётный взгляд на Лоренцо. Он сменил нож на зубчатый и нарезал пару кусков хрустящего багета, аккуратно складывая ломтики сыра и помидора рядом. Всё молча. Почти по-лабораторному.

Я запихнул сэндвич в микроволновку, щёлкнул кнопкой и машинально уставился в пол, чувствуя его присутствие. Дышалось напряжённо.

Микроволновка загудела, наполняя тишину. Лоренцо отложил нож. Поставил тарелку на стол. И вдруг резко развернулся.

Я поднял взгляд.

Он смотрел прямо на меня.

Лоренцо:

Утро началось странно. Обычно в такие дни я просыпаюсь без будильника — организм приучен к точности. Но сегодня в голове было глухо, будто кто-то с ночи застелил мои мысли ватой и наложил туман. Я лежал пару минут, глядя в потолок.Перед глазами снова всплывал образ: Маттэо, дрожащий, прижавшийся к книжным полкам, руки над головой, глаза полные паники.Не потому, что я кричал. Не потому, что хотел напугать.А потому что я случайно нажал на что-то, чего не понимал.

Я не знал. Не знал, чёрт возьми.

Поднявшись, я перекинул полотенце на плечо и быстро сбегал в душ, но вода не смыла этого осадка. Ни раздражение на себя, ни глухое чувство вины.

Перед тем как спуститься на завтрак, я пошёл в библиотеку. Хотел просто... отвлечься. И вдруг взгляд зацепился за полку с классикой.«Зов предков».

Он держал её той ночью. Лежал на диване, ногой закинув ногу, одной рукой еле придерживая книгу, второй что-то хрустя в миске. Уютно устроился, как будто это место уже было его. Как будто оно вписалось в него, а он — в него.Я взял книгу. Не раздумывая. Написал короткую записку.

> "Я правда не хотел тебя испугать."

Тонко. Без просьб. Без слов. Не люблю слов. Они обычно лишние.

Я положил книгу на его кровать. Не стучал, не звал. Просто оставил.

Через пару часов — она лежала у двери моей комнаты. Ровно. Чётко. С вызовом.И с равнодушием, в которое я не поверил.

Обед.

Я сел за стол, как всегда — спокойно. Чёткие движения, ровная осанка. Мать его сидела напротив, Антонио рядом. Он — рядом со мной.Мы ели. Вроде бы как всегда.

Я потянулся за хлебом. И он тоже. Наши руки соприкоснулись. Я перехватил его взгляд. Тихий, почти безэмоциональный.Я отодвинул его руку.И тут же — почти не думая — разломал хлеб.Половину — себе. Вторую — в его тарелку.

Жест был почти инстинктивный. Я даже не знаю, зачем сделал это.Возможно... чтобы показать: я помню. И, может быть, немного — жалею.

Он тут же, со всей своей гордой театральностью, взял хлеб и положил обратно — в центр. Почти в мою тарелку. Потом будто нехотя потянулся к мясной нарезке, как бы говоря: мне хлеб и не нужен был.

Детский спектакль. Но почему-то... задел.

Я ничего не сказал. Ни слова. Просто доел, убрал за собой, и ушёл.

Весь день был на автомате. Я работал за ноутбуком, читал почту, сверял какие-то бумаги, помогал отцу с проектом, но в голове всё крутились два образа:– Его дрожащая спина, вдавленная в стеллажи.– И хлеб, который он оттолкнул.

Вечером я снова взял ту же книгу. Положил её на прикроватную тумбу. Ни читать, ни спать не хотелось. Просто сидел.В какой-то момент захотелось выйти — проветрить голову. Зайти на кухню, налить себе чай, сделать тост с сыром, как обычно.

Я спустился. Включил мягкий свет под шкафами. Нарезал сыр. Помидоры. Взял хлеб.

И тогда — услышал шаги.

Он вошёл. Тихо. Без слов.Я чувствовал его взгляд.Он стоял у микроволновки, опустив голову, но я знал — он смотрит. Наблюдает.Так же, как я чувствовал его до этого за обедом.Это было как игра в тени. Ни один из нас не говорил, но каждый всё понимал.

Я поставил свою тарелку.Повернулся.И — впервые за весь день — смотрел ему в глаза.

Маттэо:

— Твой отец бил тебя?

Вопрос разрезал тишину как острое лезвие.Сердце дернулось в грудной клетке, будто его схватили ледяной рукой.Кровь — горячим ударом в виски.

Я застыл.Медленно достал сэндвич из микроволновки, не глядя на него.Прошел мимо.Открыл шкафчик, достал тарелку.

Внутри всё бурлило. Вскипало, как чайник, который вот-вот сорвёт крышку.Зачем он спрашивает? Почему сейчас?

Я молчал. Глухо. Словно укусил язык.

Уже собирался налить себе чай, когда в его голосе снова прозвучала злость:

— Долго ты будешь делать вид, что меня не существует?

Я медленно обернулся через плечо. Не спеша.Кипяток лился в чашку.

— Даже при большом желании делать вид, что тебя не существует — сложно,— ответил я ледяно. — У тебя язык без костей, а рот, кажется, вообще не закрывается.

Он резко сделал шаг вперёд.Я поставил чайник, чашка чуть дрогнула в руке.Развернулся.

Он подошёл вплотную.

И прежде чем я успел что-то сказать —его пальцы сомкнулись на моих плечах.Секунда — и я оказался прижат к стене.

Он нависал надо мной, высокий, уверенный, злой.

— Слушай сюда.— голос был тихим, но в нём звенела сталь.— Я извинился. Я не знал. Откуда, по-твоему, я должен был понять, что у тебя такие триггеры? Думаешь, я сделал это специально? Думаешь, я буду унижаться и падать перед тобой на колени? Прекрати так себя вести!

Я смотрел ему в лицо — и меня трясло. Не от страха. От злости.

— Как перестать вести себя? — выплюнул я. — Как ты?

Он опустил руки к моим предплечьям.Сжал сильнее.Просто, чтобы держать. Не причиняя боли, но... властно.

— Не зли меня, Тэо.

Тэо.Это имя вылетело из его уст так... по-домашнему. Так интимно.Словно он имел на это право.Нет. Не имеет.

— Отпусти меня, — прохрипел я, отталкивая его.

Он отступил на шаг, руки опустились.

Я шагнул к столу. Взял тарелку. Чашку.

— А ты думал, что если извинишься, то сразу станешь мне братом?— прошипел я, не оборачиваясь.— Я не знаю, что ты там себе построил в голове, но ты явно ошибся.— Пауза. — Я тебя простил. Это чтобы ты спал спокойно.

С этими словами я пошёл прочь.

На террасу.В темноту, где шумело море и остыла чашка в ладони.

А внутри — всё ещё кипело.Не от его хватки.От того, что он осмелился дотронуться до этой части меня.До того, что я всегда прятал под кожей.