6. Тень над стоячей водой

Ноябрьский Сеул в этом году казался не настоящим городом, а гигантской декорацией, забытой под открытым небом.

Уже третьи сутки над улицами района Мапо висела сплошная, белёсая пелена мелкого дождя. Она не падала крупными каплями, а висела в воздухе невидимой сырой пылью, оседала на стеклах, въедалась в ткань одежды и превращала вечерние огни проезжавших автомобилей в размытые, слезящиеся красные и желтые пятна. Город шумел. Этот шум не затихал даже к трем часам ночи: визжали тормоза на скользком асфальте, гудели вентиляционные шахты подземки, где-то вдалеке надрывно стонала сирена скорой помощи, а неоновые вывески круглосуточного корейского барбекю через дорогу пробивался сквозь полузадернутые шторы спальни, заливая потолок бледным, мертвенно-розоватым светом.

Раньше Феликс любил этот гул. В прошлые годы шум мегаполиса казался ему доказательством того, что жизнь продолжается, что вокруг кипит движение, в котором легко затеряться и скрыть собственное одиночество.

Теперь всё изменилось.

Феликс сидел на широком подоконнике в гостиной, подогнув под себя одну ногу и обняв руками колено. На нем был старый шерстяной свитер с вытянутыми рукавами, а в пальцах остывала керамическая кружка с остатками травяного чая. Он смотрел, как по стеклу сползает очередная капля, и слушал тишину внутри студии.

В квартире царил порядок, который пугал своей неживой, выставленной на показ стерильностью.

После того разговора в ресторане и окончательного, бесповоротного разрыва с Ли Минхо Феликс словно вырезал из своей памяти огромный пласт прошлой жизни. Он больше не заглядывал в мессенджеры, где до сих пор висели непрочитанные сообщения от старых знакомых. Он не открывал электронную почту. Даже мольберты в его художественной студии стояли накрытые плотными суровыми простынями.

Всё его существование сжалось до размеров этих четырех стен и одного человека.

Хёнджин был рядом. Он находился в соседней комнате — Феликс слышал его сухие, неторопливые шаги по паркету, тихий звон ложки о фарфор, шорох перелистываемой страницы. Но за последние три дня в Хёнджине что-то надломилось.

Он не устраивал сцен. Он не повышал голос. Но из его движений окончательно исчезла та мягкая, почти невесомая нежность, которая пьянила Феликса в первые недели их сближения. Хёнджин стал казаться прозрачным, чужим и до болезненного уставшим. Он мог часами простоять у окна, сжимая в бледных пальцах остывшую чашку, и смотреть вниз на проезжающую по улице технику. Его глаза казались запавшими, под ними залегли темные тени, а острая линия челюсти выделялась под кожей так отчетливо, словно он не ел несколько дней.

Феликс сжал кружку сильнее. В груди привычно, болезненно сжалось чувство вины.

«Это всё из-за меня, — думал Ликс, глотая подступающий к горлу ком. — Это из-за Минхо. Из-за того, что я заставил его снова встретиться с человеком из прошлого. Я снова всколыхнул его раны. Я снова сделал ему больно».

Из спальни вышел Хёнджин.

На нем были свободные черные домашние брюки и красивый темно-зеленый свитер с высоким воротником, полностью скрывавшим шею. Он прошел по гостиной плавной, слегка неуверенной походкой, словно у него кружилась голова, и остановился у противоположного окна, прислонившись лбом к холодному стеклу.

— Хён?.. — тихим, едва слышным голосом позвал Феликс, осторожно опуская ноги с подоконника на пол.

Хёнджин не сразу отозвался. Он простоял так еще секунд десять, зажмурившись, а затем тяжелым, измученным жестом провел ладонью по лицу, стирая с него невидимую паутину.

— Голова разламывается, Ликс, — произнес Хёнджин. Голос его прозвучал глухо, без оттенков, словно он произносил слова из-под толстого слоя ваты. — Этот гул... Он, кажется, никогда не прекращается. Стены вибрируют. Я слышу, как в соседнем подъезде гудит лифт, слышу, как на улице тормозят машины. Мне кажется, что весь этот город давит прямо мне на затылок.

Феликс быстрыми, бесшумными шагами пересек комнату и встал рядом с ним. Он осторожно, боясь испугать или вызвать отторжение, положил ладони на узкие плечи Хёнджина. Через плотную шерсть свитера чувствовалось, насколько сильно напряжены его мышцы — они были твердыми, как натянутые стальные тросы.

— Хён, милый... — ласково шепнул Феликс, уткнувшись носом в его плечо. — Может, тебе выпить таблетку? Я могу сделать горячий компресс, могу помассировать виски... Давай я задерну шторы и выключу все приборы?

Хёнджин медленно развернулся в его руках. Он посмотрел на Феликса сверху вниз, и в его темных, бессмысленных на первый взгляд глазах Ликс увидел такую бездонную, беспросветную тоску, что у него самого перехватило дыхание.

— Таблетки не помогают, Ликс, — тихо, почти виновато прошептал Хёнджин, касаясь прохладными кончиками пальцев щеки Феликса. — Дело не в физической боли. Просто... здесь слишком много людей. Слишком много воспоминаний. В пекарне постоянный шум, в университете преподаватели и студенты, которые смотрят на меня... На улицах мне всё время кажется, что за спиной кто-то идет. Что кто-то из той школы сейчас окликнет меня по имени. Я устал. Боже, Феликс, я так чертовски от всего этого устал.

Феликс почувствовал, как у него наворачиваются слезы. Он прижал ладонь Хёнджина к своей щеке, целуя его бледные, тонкие пальцы.

— Скажи, что мне сделать? — с горячим отчаянием выдохнул Ликс. — Скажи, как тебе помочь! Я сделаю всё, что ты попросишь. Хочешь, мы уедем в другой район? Хочешь, я вообще брошу студию и буду сидеть с тобой?

Хёнджин смотрел на него долго, не мигая. В его карих зрачках на мгновение вспыхнул и тут же угас странный, расчетливый огонек, который Ликс в своем эмоциональном порыве принять за проявление слабой надежды.

Хёнджин слегка качнул головой, и его винно-красные волосы соскользнули с плеча, закрывая половину лица.

— Уехать из района не поможет, Ликс. Сеул везде одинаковый. Но... есть одно место.

— Какое место? — мгновенно ухватился за его слова Феликс.

Хёнджин слегка вздохнул, будто сомневался, стоит ли продолжать этот разговор. Он сделал шаг назад, отстраняясь от Феликса, и оперся бедрами о край тяжелого деревянного стола.

— У моего дяди... точнее, у моей семьи... есть старый загородный дом на самом севере провинции Канвондо. Почти на границе с лесной зоной. Он стоит на мысу, на берегу глубокого озера. Вокруг на три километра — ни единой жилой постройки. Ни соседей, ни проезжих дорог, ни промышленных объектов. В детстве, задолго до того, как началась... вся эта школьная история, меня возили туда на осень.

Феликс замер, слушая его бархатный, убаюкивающий голос, в котором постепенно появлялись теплые, ностальгические интонации.

— Дом пустует уже лет пять, — продолжал Хёнджин, смотря куда-то поверх головы Феликса. — Там, конечно, нет городских удобств: отопление печное, воду надо качать из скважины или греть, еду готовить на газе или в камине. Но там такая тишина, Ликс... Когда выходишь на крыльцо утром, слышно только, как сосновая хвоя осыпается на мох и как вода в озере плещется о камни. Ни одного чужого голоса. Ни одного взгляда. Только лес и мы.

Феликс слушал эти слова, и внутри у него расцветало удивительное, почти сказочное ощущение. Загородный дом у озера. Лес. Абсолютная изоляция от всего мира, где Хёнджин сможет наконец успокоиться, где никто не причинит ему боли, где они будут принадлежать только друг другу.

— Хён... — с восторгом шепнул Ликс, подступая ближе и беря его за руки. — Это же потрясающе! Почему ты раньше не говорил про этот дом?

— Я не знал, захочешь ли ты, — Хёнджин печально улыбнулся, глядя на их переплетенные пальцы. — Ты ведь привык к городскому комфорту. У тебя здесь студия, заказчики, твоя живопись. А там... там даже мобильная связь толком не ловит. Ловит только на вершине холма в километре от дома, и то через раз. Это настоящая глушь.

— Да к черту комфорт! К черту заказчиков! — горячо, почти агрессивно воскликнул Феликс, сжимая ладони Хёнджина с такой силой, словно боясь, что тот заберет свое предложение обратно. — Хёнджин, мне ничего из этого не нужно, если ты здесь страдаешь! Мы можем поехать туда! Мы можем провести там неделю, две, месяц — столько, сколько тебе потребуется, чтобы прийти в себя! Я возьму с собой холсты, краски, этюдник. Я буду писать лесные пейзажи, а ты будешь отдыхать, дышать свежим воздухом, рисовать свои эскизы!

Хёнджин поднял на него глаза. В них больше не было усталости — только глубокая, бездонная, утягивающая за собой нежность.

— Ты правда готов бросить всё и поехать со мной в эту глушь, Ликс? — тихо спросил он.

— Да! С тобой — хоть на край света, Хён! Я клянусь тебе!

Хёнджин медленно поддался вперед и прижал свои губы к губам Феликса. Поцелуй был долгим, глубоким и пропитанным фальшивым, ядовитым признанием.

Сборы начались тем же вечером и продолжались до поздней ночи.

В квартире царила лихорадочная, почти эйфорическая атмосфера. Феликс носился из комнаты в комнату, собирая вещи, складывая в большие дорожные сумки свитера крупной вязки, шерстяные носки, плотные брюки и термобелье.

Хёнджин тем временем вел себя максимально собранно и спокойно. Он съездил на пару часов, чтобы арендовать старый, но надежный черный седан с полным приводом, а по возвращении привез три вместительные коробки с продуктами: консервы, крупы, качественный чай, вяленое мясо и галлоны питьевой воды.

Ближе к полуночи Феликс закончил упаковывать свой ящик с художественными принадлежностями. Он уложил туда десяток тюбиков с масляной краской, разбавители без запаха, мастихины, набор кистей из натурального ворса и несколько небольших грунтованных оргалитовых планшетов.

Он стоял посреди гостиной, вытирая пот со лба, когда из спальни вышел Хёнджин.

В руках Хён держал небольшой деревянный поднос, на котором стояли две пиалы с горячим жасминовым чаем. Он поставил поднос на стол и посмотрел на Феликса — мягко, но с затаенным, пытливым вниманием.

— Почти всё собрано? — спросил Хёнджин.

— Да, осталось только упаковать верхнюю одежду, — с улыбкой ответил Ликс, подходя к столу и бережно беря пиалу. — Хён, я написал список продуктов, мы вроде ничего не забыли...

— Ликс, — мягко перебил его Хёнджин. Он подошел ближе и встал напротив, держа свою пиалу обеими руками. — Есть еще одна вещь. Очень важная.

— Какая? — Феликс с удивлением посмотрел на него.

Хёнджин перевел взгляд на тумбочку возле дивана, где лежал смартфон Феликса. Экран телефона периодически вспыхивал слабым светом — приходили какие-то системные уведомления или рассылки.

— Мы едем туда, чтобы я смог прийти в себя, вернее, — тихо, ровным голосом произнес Хёнджин. — Чтобы вырваться из этого информационного ада. Но я знаю тебя, Ликс. Если твой телефон будет под рукой, ты будешь вздрагивать от каждого звонка. Ты будешь проверять сообщения от заказчиков, будешь переживать из-за отмененных картин, будешь думать о том, что про тебя говорят. Ты не сможешь расслабиться. И я рядом с тобой не смогу избавиться от ощущения, что город держит нас за горло.

Феликс растерянно моргнул.

— Но, Хён... А если что-то случится? Вдруг экстренный случай?

— Какой экстренный случай? — Хёнджин чуть прищурился, и в его голосе проскользнула едва заметная, прохладная ирония. — У тебя есть семья, которая живет за границей и звонит раз в полгода. Друзей... друзей у тебя после истории с Минхо в Сеуле не осталось. Заказчики выживут без твоих натюрмортов пару недель. От кого ты ждешь звонка, Ликс?

Эти слова прозвучали не грубо, но с такой безжалостной, обнаженной правдой, что Феликс невольно вздрогнул. Действительно. От кого ему ждать звонков? Минхо вычеркнут из жизни его собственными руками. Семья далеко. Коллеги по студии — лишь шапочные знакомые. Он был абсолютно одинок. И единственной его связью с миром являлся стоявший перед ним парень с красными волосами.

— Давай устроим настоящий цифровой детокс, — Хёнджин опустил пиалу на стол, подошел к Феликсу вплотную и накрыл его ладони своими. Его голос снова стал невероятно ласковым, убаюкивающим, похожим на шуршание шелка. — Давай выключим телефоны. Оставим их здесь, в квартире. Или выключим и уберем на самое дно сумок. На две недели. Только ты, я, лес и твои живописные наброски. Подари мне эти две недели абсолютной тишины, Ликс. Пожалуйста.

Феликс смотрел в его глубокие карие глаза и чувствовал, как остатки разумного сомнения тают, словно сухой лед в горячей воде. Хёнджин просил о помощи. Хёнджин умолял о тишине. Как он мог отказать человеку, которому сломал юность и которого теперь любил до безумия?

— Хорошо, Хён, — тихо, но твердо произнес Феликс. — Ты прав. Никаких телефонов. Никакого внешнего мира.

Феликс подошел к тумбочке, взял свой смартфон. Он зажал клавишу питания. На экране появилось крутящееся колесико загрузки, а затем экран погас, превратившись в ровную, глянцевую черную пластину.

Феликс положил выключенный телефон на дно своего рюкзака и застегнул молнию.

Он не видел, как Хёнджин, стоя за его спиной, медленно опустил взгляд на застегнутый рюкзак. На губах Хёнджина застыла леденящая, торжествующая улыбка.

Последняя нить, связывавшая Феликса с социумом, с возможностью позвать на помощь или одуматься, была перерезана его собственными пальцами.

Они выехали из Сеула в пять часов утра, когда город еще спал под тяжелым, сизым покрывалом предрассветного тумана.

Черный седан плавно шуршал колесами по мокрому асфальту пустынных проспектов. За окнами проносились уснувшие кварталы: гасли неоновые вывески, редкие дворники в желтых жилетах подметали тротуары, а над мостами через реку Ханган висела густая, серая гарь.

Феликс сидел на пассажирском сиденье, откинув спинку и укутавшись в объемный шарф. Он наблюдал за тем, как Сеул постепенно растворяется в зеркале заднего вида, уступая место бесконечным эстакадам, промышленным зонам, а затем — темным, невысоким горам, облепленным серыми облаками.

В салоне автомобиля пахло старой кожей и горячим кофе из термоса. Тихо работала печка, обдавая ноги сухим теплом, а из динамиков тихо лилась ненавязчивая, гипнотическая музыка без слов.

Хёнджин вел машину молча. Он удерживал руль одной рукой, его локоть покоился на дверной панели, а профиль казался высеченным из темного гранита. Он был собран, невероятно сосредоточен и абсолютно спокоен.

— Хён... — тихо позвал Феликс через два часа пути, когда городские постройки окончательно сменились бесконечными осенними полями и чахлыми перелесками. — Ты не устал? Можем остановиться на заправке, я сяду за руль.

Хёнджин качнул головой, не отрывая взгляда от полотна дороги.

— Не нужно, Ликс. Я в порядке. Мне нравится вести машину. Это успокаивает. Отдыхай.

Феликс протянул руку и опустил свою ладонь на бедро Хёнджина, слегка сжав плотную ткань его джинсов. Хёнджин на секунду оторвал правую руку от руля, накрыл пальцы Феликса своей ладонью и переплел их пальцы. Этот короткий, молчаливый жест заставил сердце Ликса забиться чаще от прилива обожания.

Чем дальше они уезжали на север, тем мрачнее и суровее становился пейзаж за окном.

Широкая трасса сменилась двухполосным шоссе, петлявшим между темными, покрытыми густым, хвойным лесом, сопками. Асфальт здесь был старым, испещренным трещинами и заплатками. Нависавшие над дорогой скалы казались практически черными от въевшейся влаги. Дождь, преследовавший их от самого Сеула, здесь превратился в густую, ледяную морось, которая не падала, а висела в воздухе плотной стеной, сокращая видимость до пары десятков метров.

Около десяти утра Хёнджин съехал с шоссе на узкую грунтовку.

Исчезли металлические отбойники, исчезли редкие дорожные знаки. Колеса седана громко зашуршали по мокрой хвое, опавшим листьям и размытой глине.

Деревья обступили автомобиль вплотную — древние, огромные сосны с темными, шероховатыми стволами смыкали свои кроны высоко над крышей машины, полностью перекрывая и без того скудный дневной свет. В салоне мгновенно сгустились глубокие, сумеречные тени.

Машину ощутимо покачивало на ухабах. Феликс прижался лбом к прохладному боковому стеклу, всматриваясь в глухую, непроглядную чащу. Лес казался вымершим. Ни птичьего взлета, ни движения ветвей, ни единого звука, кроме гула мотора и хруста веток под тяжелыми шинами.

— Нам еще долго? — невольно понизив голос до шепота, спросил Феликс.

— Минут пятнадцать, — откликнулся Хёнджин. Голос его звучал ровно, ровно до пугающего. — Скоро озерный мыс.

— Здесь... действительно очень глухо, Хён.

— Ты ведь сам хотел тишины, Ликс, — Хёнджин бросил на него быстрый, непроницаемый взгляд через зеркало заднего вида. — Настоящая тишина выглядит именно так. В ней нет места чужим людям.

Седан преодолел крутой подъем, перевалил через сосновый увал и начал медленно спускаться к подножию холма.

И тут между стволами деревьев блеснула вода. Феликс подался вперед, прильнув к лобовому стеклу.

Озеро открылось перед ними внезапно. Оно было огромным, правильной овальной формы, зажатым со всех сторон крутыми сосновыми берегами. Вода в нем не имела цвета — она казалась абсолютно черной, плотной, похожей на застывшую ртуть. В ее неподвижной, зеркальной глади с пугающей, хирургической четкостью отражались нависшие над землей рваные седые тучи и мрачные, почти черные силуэты сосен на противоположном берегу. Ни единого всплеска. Ни единой ряби на воде.

На самом краю узкого, вдававшегося в воду песчано-каменистого мыса стоял дом.

Черный седан остановился у завалившихся ржавых ворот, еле держащихся на сгнивших деревянных столбах. Хёнджин заглушил двигатель.

В салоне установилась настолько плотная, абсолютная тишина, что Феликсу на секунду показалось, будто у него заложило уши. Слышно было лишь, как изредка тяжелая капля воды срывается с высокой сосновой ветки и со стуком падает на металлическую крышу машины.

— Приехали, — произнес Хёнджин, отстегивая ремень безопасности.

Они вышли из машины. Ледяной, пронзительный воздух мгновенно обжег легкие Феликса. Пахло прелой хвоей, сырым мхом, озерной тиной и вековой древесиной. Этот воздух был настолько чистым и тяжелым, что от него слегка закружилась голова.

Феликс поднял голову, разглядывая дом.

Это было двухэтажное строение, срубленное из массивных, потемневших от времени и дождей бревен. Высокая двускатная крыша была покрыта почерневшим дранкой, местами поросшей зелёным мхом. Окна первого этажа были глубоко посажены в стены и закрыты тяжелыми, сплошными деревянными ставнями, отчего здание казалось слепым и неприветливым. Вокруг него не было ни палисадников, ни дорожек — дикий мох и массивные корни сосен пробивали землю прямо у самого фундамента.

Дом выглядел не как уютное загородное гнездо, а как древняя, суровая крепость, выросшая из самой земли.

— Ну как тебе? — тихо спросил Хёнджин, подходя к нему со спины и кладя руку на плечо.

— Он... огромный, — пробормотал Феликс, поведя плечами от пробирающего до костей холода. — И очень старый.

— Ему больше пятидесяти лет, — Хёнджин прошел к багажнику, доставая первые сумки и тяжелый деревянный ящик с художественными принадлежностями. — Зато строили на века. Пойдем внутрь, замерзнешь.

Хёнджин поднялся по широким, скрипучим ступеням крыльца. Из глубокого кармана своего пальто он достал массивный, потемневший от времени латунный ключ. Вставил его в скважину тяжелого замочного скважины на дубовой двери.

Ключ повернулся с глухим, сухим треском. Металлический язычок замка ушел в пазы, и дверь с тоскливым, затяжным скрипом отворилась внутрь, открывая непроглядную темноту прихожей.

Из дома вырвался застоявшийся, ледяной воздух, пропитанный ароматами сухой древесины, старой бумаги, печной сажи и долгого запустения.

— Заходи, — Хёнджин сделал шаг в темноту, ставя сумки на деревянный пол. — Я сейчас открою ставни в гостиной и зажгу камин, чтобы разогнать сырость.

Феликс переступил порог.

Каждый его шаг отдавал гулким эхом по полу. Он медленно прошел в гостиную — просторную комнату с высоким потолком, уходящим под самую крышу. В центре стоял массивный дубовый стол с двумя тяжелыми стульями, в углу — глубокое кожаное кресло и закрытый металлический камин с кованой решеткой. На второй этаж вела узкая, крутая деревянная лестница без перил.

Хёнджин тем временем подошел к окну. С тихим стуком он откинул тяжелый железный засов, удерживавший внутри дубовые ставни, и распахнул их наружу.

В комнату хлынул тусклый, серый осенний свет.

Феликс подошел к столу, проведя пальцами по его поверхности. На подушечках пальцев остался тонкий слой сухой пыли. On огляделся по сторонам, и странная, смутная мысль невольно коснулась его сознания.

В доме было слишком пусто.

Здесь не было тех мелочей, которые обычно остаются в домах, где годами живет семья. Ни старых фотографий в рамках на стенах, ни забытых детских книг на полках, ни привычной кухонной утвари, ни вышитых салфеток. Пространство выглядело не как «семейная дача», о которой мельком рассказывал Хёнджин, а как подготовленная, стерильная, абсолютно обезличенная локация. Место, из которого убрали всё лишнее, оставив лишь то, что необходимо для выживания.

— Хён... — тихо позвал Феликс, оборачиваясь к Хёнджину, который опустился на колени перед камином и укладывал сухие березовые поленья. — А твои родственники... они давно здесь были?

Хёнджин чиркнул большой каминной спичкой. Яркий оранжевый огонек вспыхнул в его пальцах, освещая его бледный профиль.

— Я же говорил, Ликс. Лет пять никто не приезжал, — спокойно ответил Хёнджин. Он поднес спичку к бересте. Огонь жадно схватился за сухую кору, тихо затрещали дрова, и по гостиной поползли первые полосы теплого, оранжевого света.

— Но здесь совсем нет ваших вещей... — сбивчиво пробормотал Ликс.

Хёнджин поднялся с колен. Он вытер испачканные в саже пальцы о старую тряпку и повернулся к Феликсу. В отсветах разгорающегося камина его карие глаза казались огромными и абсолютно непроницаемыми.

— Зачем хранить в лесу старые вещи, Ликс? — тихо, с мягким покровительственным укором произнес Хёнджин. — Чтобы они гнили от сырости? Перед тем как оставить дом на зиму, его всегда вычищают. Я попросил смотрителя из дальнего поселка подготовить дом к нашему приезду — завезти дрова, заправить газ, прибрать. Тебе не нравится?

— Нет-нет! — испуганно выдохнул Феликс, виня себя за очередную глупую мнительность. — Прости, Хён! Всё замечательно. Просто тут так тихо... Я не привык.

— Ты привыкнешь, — Хёнджин подошел к нему вплотную. Он взял растерянное лицо Феликса в свои прохладные ладони, заставляя смотреть прямо в свои глаза. — Пройдет пара дней, и ты забудешь про Сеул. Забудешь про шум, про людей, про всё, что было раньше. Здесь будем только ты и я. Понимаешь?

— Понимаю, — прошептал Феликс, растворяясь в его тяжелом, гипнотическом взгляде и прижимаясь к его груди.

— Я пойду проверю засов на парадной двери и закрою нижние ставни, — мягко произнес Хёнджин, отстраняясь и гладя его по волосам. — Над озером поднимается ледяной ветер. Не хочу, чтобы дом выдуло.

— Хорошо, Хён. Я пока разберу наши сумки.

Феликс остался сидеть на ковре у разгорающегося камина. Тепло от огня приятно обжигало лицо, треск сухих дров убаюкивал, а внутри расцветало чувство долгожданной защищенности. Он верил, что находится в самом безопасном месте на земле, рядом с человеком, который доверяет ему свою жизнь и свою боль.

Он слышал, как в темной прихожей тяжело шагает Хёнджин.

Слышал, как с глухим, металлическим ударом лег на место тяжелый стальной засов парадной двери.

Слышал, как массивный латунный ключ дважды повернулся в замке, издавая сочный, финальный щелчок.

Щелчок, поставивший жирную точку.

Феликс улыбнулся языкам пламени, доставая из сумки свой лучший альбомы для набросков. Он был искренне, безумно счастлив.

Он не видел, как Хёнджин, стоя в полумраке прихожей возле запертой наглухо двери, медленно опустил тяжелый латунный ключ в самый глубокий, потайной карман своего темно-зеленого свитера. Его глаза, направленные на закрытую дверь, были абсолютно трезвыми и леденяще-холодными.

Маска больше была не нужна. Сценарий уличной романтики закончился.

— Отдыхай, Ликс, — беззвучно сформулировали его губы в мертвую тишину прихожей. — Ты заслужил этот отдых.