5. Кокон

Утро после ссоры с Минхо началось для Феликса с редкого, почти забытого чувства абсолютного покоя.

Его небольшая квартира была залита мягким, молочно-белым светом, пробивавшимся сквозь полузадернутые шторы. На улице прекратился ливень, оставив лишь тихий скрип редких капель, стекавших с карниза. Воздух в комнате пропитался теплыми запахами свежезаваренного чая с чабрецом, поджаренного хлеба и тонким, узнаваемым ароматом сухой корицы и древесного парфюма Хёнджина.

Феликс повернул голову на подушке. Простыня рядом хранила еще не остывшее тепло чужого тела и едва ощутимый запах винных волос Хёнджина. Сам Хёнджин уже поднялся. На краю кровати аккуратной стопкой лежало его темно-серые брюки, а из маленькой кухни доносилось тихое, мерное побрякивание керамических пиал.

Ликс зажмурился, уткнувшись лицом в смятую ткань, и улыбнулся.

На мгновение на дне его души колыхнулась тяжелая, смутная тоска — воспоминание о последнем взгляде Минхо, о его искаженном гневом лице и жестких словах, брошенных перед уходом из ресторана. Но Феликс тут же прогнал это воспоминание, сжав пальцами край одеяла. Он заставил себя поверить, что поступил единственно правильным образом. Минхо не хотел понимать. Минхо застрял в школьном прошлом, покрытом желчью и злобой, и пытался утащить его за собой. А Хёнджин... Хёнджин был здесь. Он преодолел свою боль, он справился, он открыл свое сердце и выбрал Феликса.

Ликс накинул на плечи мягкий домашний кардиган и тихо, босиком, вышел на кухню.

Хёнджин стоял у окна спиной к двери, опершись бедрами о край кухонного гарнитура и держа в руках чашку. На нем была белая футболка Феликса, которая в широких плечах Хёнджина сидела чуть плотнее, чем нужно, подчеркивая подтянутую спину, и домашние серые штаны. Солнечные лучи подсвечивали его профиль, превращая выбившиеся из небрежного узла красные пряди в жидкий янтарь.

Он выглядел домашним. Настоящим.

— Доброе утро, — тихо позвал Ликс, останавливаясь в дверном проеме.

Хёнджин медленно повернул голову. На его красивом лице расцвела та самая нежная, немного сонная улыбка, от которой у Феликса каждый раз сладостно и больно замирало сердце.

— Доброе утро, соня, — Хёнджин поставил чашку на стол и сделал шаг навстречу.

Он протянул руки, и Феликс без малейших колебаний шагнул в его объятия. Хёнджин прижал его к себе, уткнувшись носом в пшеничные волосы Ликса на макушке, и глубоко вздохнул. Его тонкие, длинные пальцы уверенно легли на талию Феликса под кардиганом, оглаживая теплую кожу сквозь тонкую майку и притягивая практически вплотную.

— Как ты себя чувствуешь? — шепнул Хёнджин, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Счастливым, — искренне выдохнул Ликс, положив подбородок на его грудь. — С тобой я чувствую себя по-настоящему счастливым, Хён.

— Я сделал чай, — Хёнджин провел тыльной стороной указательного пальца по щеке Феликса, и этот короткий жест отозвался сладким трепетом где-то внизу живота Ликса. — И нашел у тебя в холодильнике сыр. Твой Минхо... он не писал тебе утром?

При упоминании имени Минхо Феликс едва заметно напрягся, но тут же качнул головой, упрямо поджав губы.

— Нет. И я не хочу о нем говорить. Все кончено. Я сделал свой выбор.

Хёнджин внимательно всматривался в его лицо, словно сканируя глубину этой обиды. Затем его пальцы осторожно поправили съехавший воротник кардигана Ликса, и в голосе Хёнджина прозвучала тонкая, безупречно разыгранная печать.

— Ты точно не жалеешь, Ликс? Правда? — Хёнджин чуть опустил взгляд, снизив голос до доверительного шепота. — Я чувствую себя виноватым. Из-за меня ты потерял человека, с которым общался столько лет. Он ведь был твоим единственным другом.

— Перестань, — Феликс сжал ладонями щеки Хёнджина, заставляя его смотреть на себя. — Ты ни в чем не виноват. Настоящие друзья не заставляют выбирать между прошлым и человеком, которого ты... которому ты доверяешь. Минхо сам уничтожил нашу дружбу своей желчью. Ты — самое лучшее, что произошло со мной за эти три года.

Хёнджин смотрел на него молча, не мигая. На дне его зрачков на долю секунды проскользнула холодная, расчетливая мысль, но Феликс, ослепленный чувством искупления, видел лишь безграничную благодарность.

— Спасибо, Ликс, — тихим, бархатным голосом произнес Хёнджин и накрыл его губы своими.

Этот поцелуй отличался от тех, что были раньше. В нем не было прежней утренней осторожности. Он был глубоким, неторопливым и тягучим. Хёнджин легко прижал Ликса спиной к кухонному гарнитуру, его ладонь смело скользнула под кардиган, оглаживая ребра, поднимаясь к лопаткам. Феликс тихо ахнул прямо в его губы, сплетая свои пальцы с длинными волосами Хёнджина, полностью отдаваясь этому физическому ощущению, чувствуя, как реальность размывается.

Следующие десять дней превратились для Феликса в абсолютную, добровольную изоляцию, которую он искренне принял за высшую форму проявления любви.

Он практически перестал выходить из дома и студии. Внешний мир с его шумом, проблемами и людьми стал казаться Феликсу чужим и ненужным. Когда на его телефон звонили заказчики, желавшие узнать о статусе своих коммерческих картин или интерьерных эскизов, Феликс либо сбрасывал вызовы, либо сбивчиво переносил сроки, не в силах оторваться от Хёнджина. Все его время, все его мысли, эмоции и вдохновение теперь принадлежали исключительно одному человеку.

Их жизни переплелись с пугающей быстротой.

Хёнджин практически перестал уходить к себе. Его вещи постепенно, шаг за шагом, осваивали пространство квартиры Ликса. В прихожей рядом с кедами Феликса встали тяжелые черные ботинки Хёнджина; на полке в ванной рядом с простым мылом появились его дорогие масла для волос и парфюм; на большом рабочем столе у окна разложились планшеты, лайнеры и чертежные листы для его факультета дизайна.

Феликс был опьянен этой близостью. Ему казалось, что он своими руками построил для них идеальный, защищенный от любых внешних бурь кокон.

— Ликс, ты снова тратишь время на этот пейзаж? — спокойно спросил Хёнджин однажды вечером, входя в студию и небрежно бросая свою кожаную сумку на диван.

Феликс, сидевший на низком табурете перед большим холстом с испачканными в зеленой краске пальцами, обернулся и виновато улыбнулся:

— Да, Хён. Мне нужно сдать его к пятнице. Это крупный заказ для офиса, они внесли хорошую предоплату. Нам как раз хватит денег, чтобы...

— Нам? — Хёнджин подошел ближе. Он встал за спиной Феликса, положив изящные ладони ему на плечи и слегка сжав их. Хён опустил взгляд на холст, и на его лице появилось легкое, едва уловимое выражение пренебрежения. — Феликс, эта картина мертвая. В ней нет твоей души. Ты просто механически закрашиваешь квадраты, чтобы угодить какому-то чиновнику, который даже не взглянет на нее дважды. Ты тратишь свои пальцы и свое редкое ощущение цвета на мусор.

— Но это моя работа, Хёнджин, — растерянно пробормотал Ликс, чувствуя, как под этим холодным разбором у него опускаются руки. — Из этого складывается мой заработок...

— Ты настоящий художник, — Хёнджин плавно опустился на колени рядом с его стулом, положив подбородок на колено Феликса и снизу вверх глядя на него своими темными, гипнотизирующими глазами. — Когда ты пишешь меня... когда ты делаешь наброски для себя, у тебя горит взгляд. А когда ты делаешь это ради денег для чужих людей — ты угасаешь. Я не хочу видеть тебя опустошенным. Отмени заказ.

— Отменить? Но я обещал... я взял аванс...

— Верни им аванс, — мягко, но безгласно и не терпящим возражений тоном шепнул Хёнджин. Он осторожно забрал кисть из пальцев Феликса и отложил ее на деревянную палитру. — Проведи этот вечер со мной. Я скучал по тебе весь день. Неужели эти бумаги для тебя важнее, чем мы?

Феликс сдался.

Он взял телефон, написал сбивчивые извинения заказчикам, вернул полученные деньги, руша свою профессиональную репутацию, за которую боролся два года, сложил кисти и пошел за Хёнджином. Он не замечал, как постепенно терял финансовую независимость, как отказывался от собственных целей. Любая попытка проявить волю или настоять на своем гасла мягким, но леденящим ответом Хёнджина. Если Феликс пытался спорить — Хёнджин не устраивал скандалов. On просто умолкал, становился вежливо-отстраненным и переставал прикасаться к Ликсу на несколько часов. И этот голод по его телу, по его взгляду и одобрению заставлял Феликса подчиняться снова и снова.

Кульминация этой почти болезненной зависимости наступила в дождливую субботу.

Они провели в квартире весь день. За окном не переставая шел сырой осенний дождь, размывая прекрасные виды Сеула, а в комнате горел только старый торшер с теплым абажуром.

Феликс наконец закончил главный портрет Хёнджина — тот самый, над которым работал последние две недели. На нем Хёнджин сидел у окна в полумраке студии. Картина получилась невероятно живой, чувственной и темной. На ней Хёнджин выглядел почти божеством: прекрасным, холодным, отстраненным и безумно притягательным. В его глазах на холсте Феликс передал ту самую бездонную глубину, которую так отчаянно пытался разгадать.

— Тебе... тебе нравится? — волнуясь, как мальчишка перед строгим экзаменатором, спросил Феликс, когда Хёнджин молча встал перед готовым мольбертом.

Хёнджин долго разглядывал свое изображение. Он не произносил ни слова почти три минуты. Затем он медленно повернулся к Феликсу. В его карих глазах плескался тёмный, неописуемый огонь, от которого у Ликса мгновенно перехватило дыхание, а сердце заколотилось о ребра.

— Ты смотришь на меня слишком глубоко, Ликс, — тихо, с низкой хрипотцой в голосе произнес Хёнджин.

Он сделал один быстрый шаг вперед, подхватил Феликса под бедра и легко поднял, сажая прямо на край полированного дубового стола, небрежно сдвигая в сторону баночки с красками, кисти и эскизные листы.

Феликс ахнул от неожиданности, инстинктивно обхватывая талию Хёнджина ногами.

— Хён...

— Молчи, — шепнул Хёнджин и врезался в его губы требовательным поцелуем.

На этот раз не было никакой дистанции, никакой нерешительности. Хёнджин целовал его жадно, с пугающей, сокрушительной страстью, до боли прижимая к себе, словно утверждал свое право владения каждым сантиметром его тела. Его ладони уверенно забрались под домашний свитер Феликса, оглаживая горячую кожу ребер, поднимаясь выше, крепко сжимая плечи, заставляя Ликса выгибаться навстречу.

— Подожди, — выдохнул Феликс, когда им всё-таки пришлось отстраниться, чтобы набрать воздуха.

Хёнджин замер. Его ладони остались на плечах Феликса, но хватка ослабла.

— Что?

Взгляд Хёнджина был темным, тяжелым, почти лихорадочным. Феликс видел в нем желание, но вместе с ним — ожидание ответа.

— Ты точно этого хочешь? — спросил Хёнджин.

Феликс несколько секунд смотрел на него. Сердце билось так громко, что заглушало шум дождя за окном.

— Да, — ответил он. — Но я хочу, чтобы ты тоже был уверен.

— Я уверен.

— И чтобы завтра ты не решил, что всё это было ошибкой.

Хёнджин провел большим пальцем по его нижней губе.

— Ошибкой было бы снова остановиться.

Эти слова отозвались в Феликсе горячей дрожью. Он сам потянулся к Хёнджину, снова накрывая его губы своими.

На этот раз поцелуй стал медленнее. Хёнджин будто намеренно растягивал каждое прикосновение, оставляя Феликсу возможность передумать. Его пальцы путались в светлых волосах, скользили по шее и спине, задерживались на талии. Феликс чувствовал, как с каждой секундой исчезает остаток осторожности.

Они двигались по квартире почти вслепую. Сначала Феликс спиной столкнулся со стеной, затем они задели край стола, с которого на пол упала какая-то баночка с краской. Хёнджин тихо выругался, но Феликс только рассмеялся ему в губы.

— Не смешно, — пробормотал Хёнджин.

— Очень смешно.

— Ты слишком самоуверенный.

— А ты слишком медленный.

Хёнджин посмотрел на него с темной улыбкой.

— Значит, торопишься?

Феликс ничего не ответил. Он обхватил его за шею и притянул ближе, позволяя поцелую сказать всё за него.

— Осторожно, — тихо сказал Хёнджин.

— Я не хрупкий.

— Я знаю.

— Тогда не смотри на меня так.

— Как?

— Будто я могу разбиться.

Выражение лица Хёнджина изменилось. На мгновение в нем появилось что-то настоящее — не привычная спокойная маска и не холодная уверенность, а почти болезненная сосредоточенность.

Феликс тихо стонал в его губы, полностью теряя контроль над собой. Он зарывался пальцами в длинные бордовые волосы Хёнджина, тянул его ближе, отдаваясь этой сладкой волне, не в силах и не желая сопротивляться. Он был готов сгореть в этом пламени дотла.

Хёнджин медленно, не прерывая поцелуев, избавлял Феликса от одежды. Он действовал без суеты, но с пугающей плавностью. Каждое его прикосновение, каждый поцелуй, спускавшийся от челюсти к шее, чувствительной ложбинке между ключицами и груди, выбивал из Ликса остатки разума. Хёнджин шептал ему между поцелуями горячие, ласковые слова, которые въедались прямо в подсознание:

— Ты только мой, Ликс... Ты слышишь меня? Только мой. Никто больше не имеет права смотреть на тебя. Никто не знает тебя так, как я...

— Да... Да, Хён... Только твой, — как в бреду повторял Феликс, тяжело и рвано дыша, сжимая пальцами плечи Хёнджина, полностью растворяясь в ощущении абсолютной физической и ментальной отдачи.

Прелюдия была долгой, почти мучительной в своей чувственности. Хёнджин ласкал его тело с точностью скульптора, знающего каждую уязвимую точку своей модели. Когда их физическая близость достигла пика, Феликс потерял связь с реальностью.

Матрас с мягким стуком ударился о спину Феликса, когда Хёнджин навис над ним, прижимая своим телом. Его руки блуждали по груди Феликса, сжимая его соски достаточно сильно, чтобы заставить Ликса с протяжным стоном выгнуться на кровати. Хёнджин потянулся к шее Феликса укусив его, и оставив едва заметный красный след зубов.

— Скажи, если я перейду границу. — Не отрываясь от шеи Феликса, произнес Хёнджин.

— Скажу.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— А где у тебя...

— Там. — Не дав договорить Хёнджину, Ликс указал на прикроватную тумбу.

— Я смотрю ты подготовился.

— Иди к чёрту.... — Не в силах спорить с ним, Феликс откинулся на кровать.

Хёнджин не стал терять времени зря. Он потянулся к тумбочке, достал смазку и презерватив, разорвал обертку зубами и скатал его по всей своей длине. Взяв небольшой тюбик, Хён выдавил небольшое количество жидкости на пальцы и начал медленно распределять субстанцию по своему органу.

Феликс наблюдал за этим с пересохшим ртом. Хёнджин выпрямился, прижимая головку ко входу Феликса.

— Ты все еще уверен? - Спросил Хёнджин.

— Иди уже сюда.

Одним резким толчком Хёнджин погрузился в него, полностью заполняя Феликса. Ликс вскрикнул, его пальцы вцепились в простыни.

— Такой тугой. — Проворчал Хёнджин, отстраняясь, прежде чем снова войти в него.

Звуки шлепков кожи о другую наполнили комнату, смешиваясь с их прерывистым дыханием. От близости кружилась голова, дыхание сбивалось, а каждое движение Хёнджина заставляло Феликса сильнее цепляться за его плечи.

Хёнджин задал убийственный темп. Феликс чувствовал, как с каждой секундой исчезает остатки разума. Каждое движение Хёнджина отозвалось в теле Феликса сокрушительной, ослепительной волной физического удовольствия, смешанного с глубокой эмоциональной болью прошлых лет.

Феликс захныкал, его тело задрожало, когда член Хёнджина снова и снова терся об это чувствительное местечко внутри него. Феликс отдавал всего себя без остатка — всю свою любовь, всю свою искупаемую вину, всю свою душу.

— Я... я собираюсь... — Он даже не успел произнести ни слова, как его накрыл оргазм, член запульсировал, а струйки спермы растеклись на его грудь.

Хёнджин застонал, наблюдая за выражением лица Феликса, когда тот кончал под ним и растворялся в экстазе.

Но Хёнджин еще не закончил. Он без предупреждения перевернул Феликса на живот. Не ожидая этих действий Ликс ахнул, его и так сверхчувствительные нервы снова напряглись, когда Хенджин грубо коснулся его там, подготавливая к продолжению.

Феликс застонал в подушку, его тело уже расслаблялось под пальцами Хенджина.

— Хён, пожалуйста...

Хёнджину не нужно было повторять дважды. Он высвободил пальцы, приподнялся, прежде чем снова войти в него одним глубоким толчком. Феликс вскрикнул, его пальцы сжали простыни, когда Хёнджин вжимал его в матрас.

Его темп был до одури жестоким и неумолимым.

— Ты мой, - Прорычал Хёнджин, с каждым толчком прижимаясь бедрами к заднице Феликса. — Скажи это.

Феликс едва мог выговаривать слова, его разум блаженствовал от ощущений.

— Твой. - Выдохнул он. — Только твой.

Для Феликса это была высшая точка счастья. Он лежал на скомканном пледе, задыхающийся, истощенный, абсолютно обнаженный, чувствуя себя самым защищенным и самым любимым человеком во вселенной.

Он не видел и не мог видеть, как Хёнджин, продолжая поглаживать его по влажным светлым волосам и баюкать в своих руках, смотрел в темный потолок студии совершенно сухим, трезвым и леденяще-холодным взглядом.

Ближе к двум часам ночи Феликс окончательно погрузился в глубокий, безмятежный сон. Он спал в кровати, доверчиво уткнувшись носом в плечо Хёнджина, его дыхание было ровным и тихим, а на губах застыла едва заметная счастливая улыбка.

Хёнджин осторожно, не издавая ни единого звука, выскользнул из его объятий.

Он поднялся с кровати, накинул на голое тело шелковый халат Феликса и бесшумно вышел в гостиную. В квартире стояла мертвая тишина, разбавляемая лишь далеким шумом ночного дождя за окном.

Хёнджин подошел к рабочему столу, где среди баночек с масляной краской и высохших кистей лежал смартфон Феликса. Он взял его в руки. Пароль он знал давно — Феликс никогда не пытался прятать от него экран. Хёнджин разблокировал телефон и зашел в мессенджеры и список вызовов.

Там было несколько пропущенных звонков от недовольных заказчиков, два сообщения от студийных коллег, интересовавшихся, куда пропал Ликс, и одно длинное сообщение от Минхо, висевшее в диалоге:

«Ликс, я знаю, что ты злишься, но пожалуйста, просто ответь, что ты в порядке».

Хёнджин с леденящим спокойствием заблокировал все номера заказчиков и коллег, полностью очистил историю вызовов, а диалог с Минхо удалил без возможности восстановления. Затем зашел в настройки смартфона и наглухо отключил все всплывающие уведомления и звук для любых входящих вызовов.

Хёнджин положил телефон обратно на стол и подошел к окну, всматриваясь в огни ночного Сеула.

Феликс превратился в послушную, мягкую пластилиновую фигуру, готовую шагнуть за им в любую бездну.

Хёнджин вернулся в спальню. Он бесшумно опустился на край кровати и провел прохладными пальцами по мягкой веснушчатой щеке спящего Ликса. Феликс во сне невольно подался навстречу этому прикосновению, чуть улыбнувшись и вздохнув.

— Скоро, Ликс, — едва слышно, одним дыханием шепнул Хёнджин в темноту комнаты. — Нам пора уезжать из этого города.

Хёнджин лег рядом, притягивая теплое, обмякшее тело Феликса к себе, и прикрыл глаза с чувством глубокого, торжествующего удовлетворения.