2. Шелковая петля

Осенний дождь за окном пекарни из моросящего превратился в сплошную водяную стену. Вода стекала по стеклам длинными извилистыми ручьями, размывая огни проезжавших мимо автомобилей в мутные оранжевые и красные пятна. Посетители постепенно разошлись. Пекарня опустела, наполняясь звенящей тишиной, разбавляемой лишь гудением холодильных витрин и тихим шипением кофемашины.

Феликс просидел за своим столиком у окна все двадцать минут, почти не шевелясь. Его американо давно остыл, но Ликс даже не притронулся к чашке. Пальцы, сжимавшие фарфоровую ручку, всё еще слегка поддрагивали. Внутри у него бушевал настоящий ураган из стыда, облегчения и дикого, животного страха перед тем, что всё происходящее — лишь сон или жестокая шутка.

Когда из подсобки вышел Хёнджин, Ликс виновато вздрогнул.

Хёнджин сменил рабочий фартук на объемный тёмно-серый свитер и длинное, строгое пальто. Длинная прям волос прикрывала половину лба, придавая ему сходство с персонажем мрачного готического романа. В руках он держал большой чёрный зонт-трость.

— Извини, заставил тебя ждать, — произнес Хёнджин. Голос его прозвучал тихо, без наигранной радости, но с той же удивительной, спокойной вежливостью. — Убирал рабочее место.

— Нет-нет, всё в порядке! — Феликс подскочил с места так резко, что едва не задел чашку. Он смущенно поправил свое пальто. — Я... я вовсе не тороплюсь. Если у тебя есть дела, мы можем просто...

— Дел нет, — Хёнджин слегка качнул головой, перебивая его торопливую речь, и на его губах снова появилась эта мягкая, сдержанная улыбка. — Пойдём? На улице прохладно, но недалеко отсюда есть одно тихое место. Там подают хороший тёплый чай.

Феликс лишь послушно кивнул. Он чувствовал себя школьником, которого впервые вызвали к директору, вот только вместо наказания ему предлагали прогулку.

Когда они вышли на улицу, холодный осенний воздух мгновенно обожег легкие. Хёнджин щелчком раскрыл огромный чёрный купол зонта.

— Держись ближе, — спокойно сказал Хёнджин, подступая к Феликсу и поднимая зонт над их головами. — На улице настоящий ливень, промокнешь за пару секунд.

Пространство под зонтом оказало странное, почти гипнотическое действие. Расстояние между ними сократилось до минимума. Феликс шел, едва не касаясь плечом рукава пальто Хёнджина. Капли дождя с оглушительным стуком барабанили по натянутой ткани над их головами, отрезая их от всего остального мира.

Они шли молча около десяти минут, пробираясь сквозь узкие переулки тихой улицы. Феликс не смел поднять глаз, разглядывая лишь мокрые носки своих кед и то, как грациозно и уверенно шагает рядом Хёнджин.

В голове Ликса крутилась тысяча вопросов, но горло сжимал спазм. Он боялся разрушить эту хрупкую, едва зародившуюся тишину одним неверным словом.

Заведение, куда привел его Хёнджин, оказалось маленьким традиционным чайным домиком, спрятанным в глубине тупикового переулка. Внутри было неярко — лишь мягкий, приглушенный янтарный свет бумажных фонарей, запах сушеных трав, имбиря и старого дерева. Помещение было разделено на небольшие кабинки с бамбуковыми перегородками, обеспечивающими полную приватность.

Хёнджин сдал зонт на стойке и прошёл в самый дальний угол, жестом приглашая Феликса сесть на мягкую подушку за низким деревянным столиком.

— Здесь почти никогда не бывает людей в такое время, — произнес Хёнджин, снимая пальто и аккуратно вешая его на крючок. Он остался в одном свитере, и Феликс снова невольно отметил, как сильно изменилось его тело: исчезла та болезненная, сутулая худоба, плечи стали широкими, а движения — плавными и полными скрытой силы. — Я часто прихожу сюда по вечерам. После учебы и работы голова разрывается от шума.

— Ты... ты еще и учишься? — зацепился за разговор Феликс, ухватившись за возможность отвлечься от гнетущей паузы.

— Да. На факультете графического дизайна, — Хёнджин опустился на подушку напротив Ликса, подогнув длинные ноги. — Последний курс. Тяжело совмещать с работой, но мне нравится.

— Дизайн... — выдохнул Ликс, и в его глазах вспыхнул искренний огонёк. — Боже, Хёнджин, это же замечательно! Ты ведь всегда отлично рисовал. Помнишь, в школе у тебя были те тетради с набросками...

Феликс осекся на полуслове. Язык будто примерз к нёбу. Упоминание школы вылетело у него автоматически, и Ликс мгновенно побледнел, осознав, что именно он только что сказал. Те самые тетради с набросками... Феликс сам лично вырывал из них страницы и сжигал их на заднем дворе школы под хохот своих приятелей.

Ликс сжал губы, отводя взгляд, и его веснушчатое лицо застила густая краска стыда.

— Прости, — шепотом выговорил Феликс, уткнувшись взглядом в полированную поверхность стола. — Прости, я... я дурак. Мне не следовало вообще заикаться о школе.

В кабинке повисла тяжелая, плотная тишина. Слышно было лишь, как где-то за бамбуковой ширмой тихо закипает глиняный чайник.

Феликс ждал, что Хёнджин замкнется, разозлится или просто встанет и уйдет. Он физически ощущал, как его собственная вина сдавливает грудную клетку, не давая нормально вдохнуть.

Однако Хёнджин не разозлился. Он медленно налил в две маленькие керамические пиалы горячий олуновый чай. Густой пар поднялся в воздух, разносив аромат жасмина.

— Не нужно извиняться за каждое слово, Феликс, — тихо, ровным тоном произнес Хёнджин. Он пододвинул пиалу к Ликсу. — Да, я помню те тетради. Я долго не мог заставить себя снова взять в руки карандаш после того, как ушел из школы. Почти два года вообще не притрагивался к бумаге.

Каждое слово Хёнджина падало в душу Ликса как тяжелый камнепад. Он слушал об этих двух годах тишины и чувствовал себя палачом.

— Я ходил к терапевту, — продолжал Хёнджин, смотря на плавающие в пиале чаинки. Его голос был спокойным, но в нем слышалась легкая, едва уловимая печаль, от которой у Феликса разрывалось сердце. — Нам врали в детстве, Ликс. Говорили, что время лечит всё. Время ничего не лечит, оно просто покрывает шрамы тонким слоем пыли. Первое время я ненавидел вас всех. Каждого из вашей компании. Я просыпался по ночам от панических атак, мне казалось, что кто-то снова зажимает меня в углу и отбирает мои вещи.

— Хёнджин, пожалуйста... — выдохнул Ликс, чувствуя, как в горле встает огромный ком, а к глазам подступают жгучие, неконтролируемые слезы. — Перестань. Накажи меня. Вылей на меня этот горячий чай, ударь меня, кричи на меня! Только не говори со мной так... Я не могу это слушать. Я ненавижу себя за то, что был таким уродом.

Феликс закрыл лицо руками, уткнувшись локтями в стол. Его плечи мелко задрожали. Он был полностью сломан собственной совестью, он стоял перед своей жертвой абсолютно обнаженным и беспомощным.

Хёнджин наблюдал за ним через пар от чая. В его глазах не было ни капли сочувствия — лишь холодный, исследовательский интерес. Он изучал, насколько глубоко яд вины проник в организм Феликса.

Хёнджин медленно протянул руку через низкий столик. Его прохладные, длинные пальцы легли на дрожащие запястья Феликса, мягко, но настойчиво отводя его руки от лица.

— Посмотри на меня, Ликс, — тихо попросил Хёнджин.

Феликс поднял заплаканные, покрасневшие глаза.

— Я рассказываю тебе это не для того, чтобы ты плакал, — Хёнджин чуть сжал его запястья, и его прикосновение пробило Феликса до самых кончиков пальцев. — Я рассказываю это, потому что хочу быть с тобой честным. Я прошел через этот ад. И я научился понимать одну вещь: если я буду носить в себе эту ненависть дальше, я никогда не стану счастливым. Я не хочу тратить свою жизнь на месть или злобу.

— Но как ты можешь сидеть со мной рядом? — прошептал Ликс, вытирая щеку тыльной стороной ладони. — Как ты вообще можешь смотреть на меня без отвращения?

— Потому что я вижу, что ты изменился, — Хёнджин мягко отпустил его запястья и оперся подбородком о ладонь, рассматривая растерянное лицо Феликса. — Монстры не плачут от стыда через три года после содеянного. Монстры не ищут взглядом прощения в глазах тех, кого обидели. Ты больше не тот мальчик, Феликс. И я хочу дать тебе шанс.

— Шанс?.. — переспросил Ликс, затаив дыхание.

— Шанс начать всё с чистого листа, — Хёнджин чуть прищурился, и его карие глаза в теплом свете фонарей показались Ликсу самыми глубокими и красивыми на свете. — Просто как два взрослых человека, у которых есть нечто общее. Я учусь на дизайнера, ты, насколько я знаю, занимаешься живописью. Мы могли бы... общаться. Помогать друг другу. Если ты, конечно, сам этого хочешь.

— Я хочу! — слишком быстро ответил Феликс, почти подавившись собственным вдохом. — Боже, Хёнджин, я хочу этого больше всего на свете! Я сделаю всё, чтобы ты никогда не пожалел об этом решении. Я помогу тебе с учебой, я достану любые холсты, краски, если нужно... Я буду рядом. Только позволь мне искупить всё это.

Хёнджин качнул головой с легкой, почти покровительственной улыбкой.

— Не нужно ничего искупать, Ликс. Просто будь рядом. Мне... бывает очень одиноко.

Эти слова окончательно добили Феликса. В нем вспыхнул мощный, неконтролируемый инстинкт защитника. Ему захотелось укутать Хёнджина в самый теплый плед, укрыть от всех бед мира, стать для него прочной стеной, чтобы никто и никогда больше не заставил его чувствовать себя сломанным.

И, наверное, именно сейчас Феликс впервые честно признался себе в том, что происходило с ним на самом деле.

Это чувство не было новым.

Когда-то, ещё в школе, задолго до того, как всё превратилось в издевательства и жестокие шутки, Феликс уже был влюблён в Хёнджина. Тихо, безнадёжно и почти незаметно даже для самого себя. Ему нравилось наблюдать, как Хёнджин склоняется над тетрадью, как убирает волосы за ухо, как хмурится, когда пытается сосредоточиться на рисунке. Нравился его голос, негромкий и немного застенчивый, и то, как он улыбался, когда думал, что никто не смотрит.

Феликс не понимал, что делать с этим чувством. Он был слишком юным, слишком гордым и слишком напуганным тем, что кто-нибудь догадается. Ему казалось, что если он будет первым смеяться, первым толкать, первым причинять боль, то никто не заметит, как сильно его тянет к Хёнджину.

Он превратил собственную влюблённость в жестокость.

А теперь, спустя годы, всё вернулось.

Не прежним робким теплом, которое он когда-то прятал за насмешками, а чем-то гораздо сильнее — взрослым, болезненным и почти отчаянным. Хёнджин снова оказался рядом, и вместе с ним в Феликсе вспыхнуло то самое старое чувство, которое он считал давно похороненным. Только теперь к нему примкнули вина, тоска и острое желание хотя бы немного приблизиться к человеку, которого он когда-то так сильно хотел — и так безжалостно разрушил.

Феликс понимал, что не имеет права требовать от Хёнджина взаимности. Не имеет права ждать от него нежности или даже простого доверия. Но сердце не спрашивало разрешения. Оно уже сделало свой выбор.

Остаток вечера прошел в удивительно спокойной, почти уютной атмосфере. Они пили чай, Хёнджин расспрашивал Феликса о его художественной студии, о том, какими материалами он пишет, а Ликс, воодушевленный и безумно счастливый, захлебываясь рассказывал о своих работах. Никаких намеков на физическую близость больше не было — Хёнджин держал идеальную дистанцию, оставаясь вежливым, чуть загадочным и невероятно мягким.

И именно эта дистанция сводила Феликса с ума. Он хотел быть ближе. Каждое случайное касание пальцев, когда они передавали друг другу пиалу, отзывалось в теле Феликса сладким трепетом.

Когда они наконец вышли из чайного домика, дождь уже прекратился, оставив после себя лишь чистый, прохладный воздух и свежесть.

Они дошли до входа в метро.

— Ну вот, — произнес Хёнджин, останавливаясь у подножия лестницы и убирая руки в карманы пальто. — Спасибо за вечер, Феликс. Мне правда стало легче.

— Тебе спасибо, Хёнджин, — искренне ответил Ликс, глядя на него снизу вверх. — Напиши мне, когда доберешься до дома, ладно?

Хёнджин помедлил секунду. Затем он сделал шаг вперед. Феликс замер, ожидая чего угодно, но Хёнджин лишь аккуратно протянул руку и мягко поправил съехавший шарф на шее Феликса. Его тонкие пальцы на секунду задели тёплую кожу на шее Ликса, и от этого простого, но такого интимного и заботливого жеста у Феликса перехватило дыхание.

— Обязательно напишу, — тихо сказал Хёнджин. — Береги себя, Ликс. До встречи.

Хёнджин развернулся и плавной, неторопливой походкой пошел прочь по улицам ночного города.

Феликс стоял у входа в метро, прижав ладонь к тому месту на шее, где только что были пальцы Хёнджина. Сердце в его груди ликовало. Внутри распускались цветы. Он был абсолютно, бесповоротно пьян этим вечером. Он был уверен, что сделал первый шаг к спасению человека, которого когда-то уничтожил.

Он не видел, как Хёнджин, завернув за угол ближайшего здания, остановился под одиноким фонарем. На его лице не было ни тепла, ни грусти, ни одиночества. Только пустая, мертвая, идеальная гладь.

— До встречи, Ликс, — беззвучно шепнули его губы.