Глава 2

Просыпаюсь я резко, но передо мной нет рассветного неба, и это не оказалось просто страшным сном. Реальность, которая доходит до меня буквально за секунду, оказалась намного хуже.

Мужская ладонь закрывает мне рот и нос, а затем меня резко стаскивают с гамака — я больно ударяюсь головой о землю. Лунный свет освещает мне три фигуры, которые уже наклоняются ко мне на земле. Руки на моём рту больше нет из-за жестокого приземления, отчего я успеваю взвизгнуть, но тут же получаю кулаком в лицо.

Второй удар обжигает область глаза и скулы, отчего из глаз брызгают слёзы и перед собой я вижу лишь яркие круги. Боль расползается по всему лицу. И только сквозь этот шум я слышу негромкий голос:

— Снимай, — чужие пальцы проходятся по моим голым коленям и бёдрам, добираясь до кромки шорт. И в этот момент я начинаю жёстко лягаться ногами и брыкаться на земле, успевая ударить какого-то парня ногой в живот. Тот сдавленно ухает, чуть отползает, но следом мне рвут майку от ворота вниз. Слишком много рук, я не справляюсь.

Тот, кто бил меня в лицо, снова зажимает мне рот, потому что я пытаюсь вдохнуть для крика.

Второй, кто разорвал мне майку, начинает скользить своими шершавыми ладонями мне по груди, заныривая под мой спортивный топ. Слёзы снова брызгают из глаз, я вновь начинаю извиваться на земле, брыкаясь ногами и за это я получаю третий раз по голове — удар приходится вновь в глаз. Теперь я только хнычу в чужую руку.

— Останешься живой, если перестанешь брыкаться, — говорит мне тот, кто меня бьёт. Чужие дрожащие руки снова тянутся к моим шортам и у него получается их стянуть почти до колен, когда я понимаю, что не готова к тому, что сейчас произойдёт. Даже если я переживу это, я не уверена, что смогу жить дальше.

Чужие шершавые руки быстро отдёргиваются от груди, а затем я слышу шёпот.

— Шанк, нет, пойдём, они узнают.

Тот, кто закрывает мне рот, шипит.

— Никому она не скажет. Правда? Если жить хочешь.

На мгновение всё останавливается, будто они впервые задумались о последствиях. Я чувствую эту заминку — справа, снизу, всем телом.

— Ну! — громко шепчет верхний.

Я чуть отклоняю голову назад, касаясь темечком земли и ладонь на моём рту прижимается уже не так крепко — это то, что мне надо. Я впиваюсь зубами в край его ладони так сильно, как только могу. Я чувствую, как чужая кровь наполняет мой рот, и  не собираюсь останавливаться.

— А-а-а, сука!!! — кричит тот, кто меня держал. И рука с лица пропадает, он чуть отползает в сторону. — Эта блядь меня укусила, сука!!!

Двое других замирают, и я пользуюсь этим моментом, ударяя того снизу снова ногой два раза, целясь как можно выше и тут же слышу хруст, а затем вой. Надеюсь, я этому гаду сломала нос. Тот, кто касался меня выше пояса, пытается меня схватить, но я перекатываюсь на бок и одной рукой подтягиваю шорты вверх, проползаю под гамаком, а затем резко встаю и убегаю.

— Стоять, сука!!! — тот, чью руку я прокусила, вскакивает и летит за мной, что меня пугает ещё сильнее. Вдалеке я вижу раскинутые около бывшего костра спальники, а где-то дальше начинают двигаться гамаки — сонные глейдеры просыпаются.

Я залетаю в ближайшую открытую дверь, и только оказавшись внутри, понимаю, что это Кухня. Тут же захлопываю её, и хватаю стоящую рядом лавочку. Приложив все силы, что мне дал адреналин, я тащу её ко входу, заваливая дверь, чтобы у меня было время.

Перепрыгиваю через стойку, больно ударяюсь коленом о пол, но все равно замечаю огромный нож — скорее даже тесак для мяса — он лежит рядом.

В дверь врезается туша и я понимаю, что моя придвинутая лавочка не сдержит его надолго.

— А ну иди сюда, блядь тупая! Ты мне откусила кусок руки, сука ебанутая! — он вбивается в эту дверь и единственный мой выход — это окно, которое находится рядом с ним. Я выставляю перед собой тесак, как стуки в дверь прекращаются.

— Ты что, плюкоголовый, совсем ебанулся башкой!!!

Голос знакомый, но я уже не понимаю кто это. Я отхожу дальше, оказываясь около стены между двумя лавками и буквально сваливаюсь с ног. И только теперь тело будто вспоминает, что всё это время держалось на последней нитке. Правый глаз почти ничего не видит — кровь стекает по лицу и забивает обзор. Как и вся моя нижняя часть лица, шея и грудь залита кровью. Я все ещё держу нож перед собой и слёзы начинают застилать мои глаза, скатываясь солёными дорожками по щекам, перемешиваясь с грязью, кровью и соплями.

— Тут ещё двое! — я слышу отдалённо.

— Тащи их к Крису в Кутузку, — я различаю голос Алби. Голова начинает клониться вниз, сознание медленно ускользает, но я трясу головой, заставляя себя оставаться здесь. Мне нельзя расслабляться.

Лавочка скрипуче отодвигается, царапая ножками пол.

— Эй, Ева, — голос Джорджа прорывается ко мне. В помещение заваливаются ребята, кто-то бьёт по выключателю, и тёмная комната, стрекоча, наполняется светом, я тут же прищуриваюсь, пряча глаза от одинокой лампы посреди комнаты. — Вот блять.

Следом я слышу:

— Вот уебок, — все голоса похожи, и я поднимаю голову, чтобы понять, кто передо мной. Это был Минхо.

Джордж подходит ближе, но нож я не опускаю.

— Ева, — зовёт он меня снова по имени. Зачем он зовёт меня по имени? Что он хочет от меня? Зачем он подходи? — Опустишь нож?

— Не подходи, — булькаю я, начиная плакать сильнее. Я даже не понимаю, что начинаю захлёбываться слезами. Парень не останавливается, поэтому я повторяю громче. — Не подходи! Отойди, отойди от меня!

Джордж поднимает руки, оборачиваясь на стоящих позади парней. Там через открытую дверь начинаю заглядывать зеваки, наполняя небольшую комнату. Мои глаза начинают скользить от одной фигуры к другой, дрожь пронзает меня насквозь. Их слишком много. 

— Уйдите, живо! — кричит резко Джордж, махнув рукой на новых ребят, что вовсю глазеют. — Спать, шанки! Алби, разгоняй их, я щас.

С другой стороны ко мне присаживается Минхо. На его лице нет ни доли той насмешки, что я видела сегодня через решётку Кутузки.

— Ты, мля, кусок руки тому идиоту откусила, Чайник, — серьёзно произносит он. — Ты вообще понимаешь, какая ты отбитая?

Я непонимающе смотрю на него сквозь слёзы на глазах. Он, оказывается, был уже на расстоянии вытянутой руки от меня. Он протянул ладонь ко мне и кончиками пальцев опустил тесак вниз, моя ослабевшая рука упала за этим легким движением. Он вытянул нож из моих рук и встал, передав его стоящему позади Ньюту.

— И ещё одному нос переломала, я хренею, — добавляет Минхо.

— Пойдём, — говорит мне Джордж, протягивая руку.

Мысли наконец перестают метаться, и туман в голове проясняется. Судя по всему, тех троих переловили и отправили в Кутузку. Если бы тот идиот не погнался за мной, крича на весь Глейд, то его бы никто, может, и не словил. Даже если бы я спряталась, толку? Я ведь даже не рассмотрела их лиц.

— Я не могу встать, — произношу негромко. Я перевожу взгляд на разорванную майку и машинально запахиваю её, будто несколько клочков ткани ещё могут что-то скрыть.

Джордж наклоняется ко мне и быстро поднимает меня. Пытается взять на руки, но я слабо качаю головой. Он лишь крепче поддерживает меня за пояс, позволяя идти самой.

— Надо Медаков, — говорит Ньют, разглядывая на моё залитое лицо. — Хотя бы пусть обезбола ей накинут.

— Не надо. Я знаю, где обезбол, — отмахивается Джордж. — Поспит на койке в медчасти. Расходимся.

Пары шагов мне хватает. Джордж без слов подхватывает меня на руки, мы забираемся по лестнице на второй этаж Хомстеда. Укладывает меня на какое-то подобие кровати, и я негромко произношу, укладываясь:

— У меня ноги грязные, — светлая простыня кажется почти новой. Я не могу заставить себя коснуться её грязными ногами

— Ты реально шизанутая, — бормочет Джордж уже без привычного веселья, роясь в каких-то ящиках. Затем мне в руки попадает стакан воды и две белые таблетки. — Пей.

Я послушно выпиваю. Грязные ступни наконец касаются простыни, а слипшаяся от крови, пыли и пота голова касается подушки. Я даже не успеваю ничего сказать, как закрываю глаза и падаю в сон.

Меня выдёргивает из сна чужая рука. В висках сразу начинают колотить барабаны. Еле-еле разлепляю глаза, фокусируя зрение. Джордж пытается улыбнуться. Я лишь хмурюсь, приподнимаясь на локте, пытаясь вообще вспомнить где я. Осматриваюсь, теперь понимая, как выглядит кабинет Медаков. Подушка, на которой спала, была залита кровью, которую я видимо вытерла во сне.

— Проснись и пой, Чайник, — произносит Джордж. — Уже время обеда.

— Что? Обеда? — не понимаю я, еле ворочая языком. Я пытаюсь сглотнуть. Язык будто прилип к нёбу. Джордж быстро это понимает и через пару секунд сунет его мне в руку. Я пью жадно, что капли стекают у меня по подбородку, заливая шею и ложбинку груди.

Рваная майка. Я снова запахиваю два огрызка, но тут Джордж кидает мне новую майку и отворачивается. Молча переодеваюсь, скидывая рвань на пол.

— Не стал тебя будить к завтраку, — говорит парень, поворачиваясь. — Но пообедать уже надо. Как раз у тебя есть полчаса времени, чтобы свои перышки почистить перед хавкой.

Пальцы сами тянутся к лицу, ощущая, как вся правая часть болит даже от прикосновения.

— Сильно плохо выглядит? — я указываю пальцем на своё лицо.

— Ну... — тянет он, — вообще, я те зеркало принёс, которое смог отыскать. Но я не знаю, лучшее ли щас время для этого.

Я протягиваю молча руку и Джордж со вздохом вкладывает мне небольшое зеркальце. Смотрюсь в своё отражение и сначала я замечаю грязное лицо, а на всю правую часть, задевая висок, скулу и веко — синяк то ли фиолетового, то ли тёмно-синего цвета. Первые секунды я вообще не понимаю, на кого смотрю. Я заставляю себя смотреть дальше.

Из-под синяка всё еще виден серый глаз. Веснушки не исчезли даже под слоем грязи, раскинувшись по горбику носа — ощущение, что его мне раз или два ломали — в той жизни. Волосы ниже плеч спутались в светлую копну. Странное ощущение, я будто смотрю на незнакомого человека и одновременно знаю, что это я.

Но вдруг я поняла, где уже видела похожую внешность — в том самом кулоне, но у парня.

— Мой брат, — шепчу я.

— Чё? — отзывается Джордж.

— Мой кулон, — говорю, поднимая на него взгляд, — я выгляжу точно также, как парень оттуда. Это, наверное, мой брат.

Джордж мне ничего на это не отвечает, лишь протягивает руку, чтобы я смогла встать с кровати. Я отмахиваюсь от него, вставая сама и верчу головой, понимая, что мои кроссовки остались около моего гамака.

— А что будет с теми, кто... ну, — я не хочу говорить «напали», не хочу говорить «чуть не изнасиловали», но парень понимает без проблем, о ком я говорю.

— Собрание будет вечером, — отвечает он, — пока сидят в Кутузке. Тебе тоже придётся придти на это сборище, — как-то виновато произносит парень. Я не против, я хотела посмотреть на лица тех, кто посмел это сделать со мной. — На самом деле, всем просто интересно, как ты троих так резво уложила и сбежала. Для шанков ты теперь просто бой-баба, — смеётся Джордж, а на моих губах тоже появляется подобие косой улыбки. Вся правая часть болит от малейшего действия. — Но ты молоток, Чайник! Их, канеш, не оправдываю, но тя бояться теперь надо. Хотя глянуть на тя, ветер подует — улетишь за стены лабиринта.

Я смотрю на свои тонкие ноги и руки, понимая, о чём он говорит — я не была высокой или крупной, даже с какой-то стороны наоборот. Но я не чувствовала себя слабой, я ощущала силу в своём теле. Словно на уровне интуиции я знала, куда мне надо бить и что делать.

Мы спускаемся вниз, Джордж идёт на пару ступенек впереди и то и дело протягивает руку — если я вдруг захочу свалиться с этой корявой лестницы.

— Сегодня твоя работа отменяется, Чайник, — говорит мне Джордж, доведя до гамака.  — Да какая с тя сегодня польза? На те живого места нет. Проведу тебе экскурсию, познакомлю с шанками. Иди намывайся, жду тя на кухне потом.

Он уходит, оставляя меня наедине. Я хватаю свой рюкзачок, полотенце и кроссовки, и босиком иду до душевой. Очень надеюсь, что моя слава Терминатора идёт быстрее меня и никто не вздумает настичь меня, пока я моюсь в душе. При свете дня вижу, как много грязи с меня стекает — я отмываю свои пятки, волосы и лицо. Затем чищу над умывальником зубы, каждый раз морщась, проходя по правой стороне рта. Хоть я и поспала до обеда, усталость отзывалась в каждом сантиметре моего тела.

Как только я зашла на кухню, все ребята, что были там, тут же повернули головы в мою сторону. Котелок, стоявший уже на раздаче, лишь драматично кинул черпак обратно в котёл с супом, размахнув руками.

— Ну ты Чайник и даёшь! — восклицает он. 

— Спасибо, — мычу я, кривя губами. Он мне щедро наливает супа и накидывает хлеба. Я принимаю тарелку и иду уже к сидящему за столом Джорджа.

— Я не понимаю, почему вы все мне чуть ли не аплодируете, — говорю я заместителю. Джордж поднимает на меня глаза, сощуривая их, ожидая продолжения. — Это лучше, чем если бы все начали меня жалеть. Но... — я киваю на Котелка.

— Ну это ж шанки, — улыбается Джордж, — первая девка и надрала задницы троим.

— Двоим, — поправляю я его.

— Чё? — переспрашивает он.

— Я укусила одного, второму разбила нос, а от третьего просто убежала, — Джордж на секунду зависает.

— Значит, это Минхо разбил третьему лицо, увидев, что на нём ни царапины, — улыбается парень. — Но во всяком случае, если этих троих плюкорожих не выгонят, то им и так хреново тут будет. Трое на одного, а в итоге ещё и всем рожи начистили, ха!

— Выгонят? — спрашиваю я. — В лабиринт?

— Есть у нас такая... практика, — жуя нижнюю губу, отвечает Джордж. — Высшая мера наказаний. На ночь в лабиринт и всё. Кирдык.

— Так это же смерть, — произношу я негромко. Джордж кивает.

То, что произошло ночью — было моим главным страхом, и он проявился буквально в первые сутки. Тот, кто меня бил, говорил, что убьёт меня, если я не перестану дёргаться. Но я почему-то очень в этом сомневаюсь — это же все мальчишки, разве они могут так легко убить другого человека? Или я просто не хочу верить, что они способны на это?

— Но выгнать сразу троих — это слишком плохо для нас, минус рабочая сила, поэтому нам и нужно, чтобы ты рассказала, как всё было. Слишком много смертей за последние полгода, шанки некоторые не выдерживают, сами сваливают в лабиринт или в Могильнике вешаются, — небрежно добавляет Джордж. — Но они нарушили самое главное правило — напали на другого глейдера. Не знаю, чё наш босс решит на их счёт.

Кухня начинает заполняться шанками, что пришли на обед. Теперь к нам успели подсесть два парнишки лет четырнадцати-пятнадцати, и в одном из них я узнаю вчерашнего рыженького мальчишку, что подошёл ко мне у костра.

— Чайник, ты пушка! — Мэтт чуть ли не разливает свою тару с супом, хлопая меня по здоровому плечу. — Это правда, что ты Крису руку откусила?

Я не знаю, каким образом сплетни формируются, воссоздавая из меня подобие гривера. Я лишь смеюсь себе в суп, качая мокрыми прядями волос.

— Уже по вашим словам, я их там как Кинг-Конг раскидала, — отвечаю я.

Джордж так резво хохочет, что чуть не давится хлебом.

— К вечеру уже будут говорить, что ты там в гривера перевоплотилась, расхерачив всё, — добавляет он. — Вы чё, малые, к Кутузке ходили? — хмурится он. — Алби сказал не подходить к этим шанкам.

— Да там все были за утро, — отмахивается Мэтт. — Всем захотелось посмотреть, как тёлка этих отметелила. — Мы кстати с Ру Копачи, — он кивает на второго молчавшего глейдера, я перевожу на него взгляд, тот лишь слегка краснеет и начинает быстрее запихивать ложку за ложкой в рот.

— Ева, — привычно представляюсь я.

— Да уже все знают, — посмеивается мальчишка. — Ты седня где работаешь?

— Она не работает, — говорит за меня Джордж. — Ты глянь на неё, Алби дал добро на сегодня за такой форс-мажор. Доела?

Я запихиваю остатки хлеба и мы покидаем столовку. На улице я щурюсь от яркого полуденного солнца, которое начинает припекать мою темную майку и открытое лицо.

— Смотри, — Джордж вытирает рот от крошек и указывает рукой куда-то вдаль. — Весь Глейд поделен на сектора: там у нас Плантации, вон там Живодёрня, в лесной чаще у нас что-то типа кладбища, но мы называем его Могильником, там же неподалёку здание для собраний и ещё дальше Картографическая. Посередине лифт. Погнали.

Мы медленно идём в сторону Плантаций, через какое-то время нас даже умудряются обогнать мальчишки, которые уже закончили с обедом. На Плантациях тянулись грядки, теплицы, фруктовые деревья. Всё выглядело почти обычно — если забыть про стены Лабиринта вокруг. Работать днями напролёт под палящим солнцем я не очень хотела бы.

— Так, а ты заместитель Алби, но чем конкретно ты занимаешься? — с лёгкой улыбкой спрашиваю его. Джордж закатывает глаза:

— Всем сразу, Чайник, — цокает он, — щас с тобой нянчусь. А так, кому нужна помощь, туда и иду. Ну или смотрю, чтоб другие баклуши не били. Работы достаточно, не бойся.

Нас догоняет светловолосый парень, я его помню — это куратор Копачей, Зарт.

— Лови, Чайник, — он подкидывает мне что-то круглое. Я ловлю это почти у своих колен, а затем поворачиваю в руках. Это крупное красное яблоко. — Совсем как ветка, надо откармливать, чтоб работала хорошо, — хмыкает Зарт.

— Спасибо... — их сленг мне даётся тяжело даже в мыслях, но я все же добавляю, — шанк.

На лицах парней расплывается улыбка и Зарт уже уходит куда-то в теплицы. Я впиваюсь зубами в яблоко, сладкий сок тут же попадает мне в рот и даже стекает по губам на подбородок. Я спешу вытереть его руками.

— Тут в целом почти все шанки нормальные ребята, — говорит мне Джордж, — есть несколько отбитых, как без этого, конечно. Хотя вот Нейт, всегда был тихим малым. Чё он с этими кланкорожими попёрся, я не знаю, — монолог Джорджа о морали продолжался, как мы проходили через Плантацию, идя в сторону, как я поняла, Живодёрни. — Может, пойло Галли в голову дало, хрен их пойми.

Я грызу яблоко и не встреваю. Мне нет дела, по какой причине они это сделали. Пьяные они были или трезвые — для меня ничего не изменилось. Я это всё же и спешу озвучить Джорджу, он вопросительно на меня смотрит:

— Я к тому, что нет смысла рассуждать над мотивами, когда это уже случилось, — пожимаю я плечами, догрызая фрукт. — Но я не хочу, чтобы их убивали. Я не знаю, какие тут наказания по градации, но смерть — это всё же высшая мера наказания. Я не хочу думать о том, что мой палец вверх был решающим.

— Палец вверх? — спрашивает Джордж недоумённо.

— Цезарь на гладиаторских боях показывал палец вверх, чтобы казнили гладиаторов, — я верчу огрызком в руке, не понимая, куда его деть. Джордж указывает на компостную яму и я закидываю огрызок туда. — Короче, напали на меня, побили меня, значит моё слово последнее. Казнить нельзя, помиловать.

— Жесть ты какая-то учёная тёлка, — качает головой Джордж. — Я столько умного плюка за полтора года не слышал. Прибыла, начала про Цезарей, да про мораль и мотивы задвигать.

Я пожимаю плечами, информация просто лежит у меня в голове — опять же, всё, кроме моего прошлого.

— Ты заметила, а? — Джордж накидывает мне руку на противоположное плечо, но бережно, помня, что я вся в синяках. — Ты щас мне сказала больше слов за одну минуту, чем за целый день. Привыкаешь, Чайник.

— Я просто не особо хотела разговаривать, — пожимаю я плечами, бурча себе под нос. — С тобой ещё пойдёт.

— О-о-о, — тянет громко Джордж довольно. — Я твой любимчик?

Я закатываю глаза и отпихиваю его от себя. Мы доходим до здания, похожего то ли на большой сарай, то ли на амбар.

— Это Живодёрня, — указывает он рукой. Открыв двери, он просовывает туда голову, а затем машет мне. — Пойдём. Сегодня пока ещё никого не прирезали.

Мы заходим внутрь и здесь ощущается стойкий запах сена и крови. Я чувствую, как тошнота медленно поднимается по горлу вверх, отчего я задерживаю дыхание.

— Это Уинстон, он Куратор у Мясников, — знакомит нас Джордж. К нам подходит низкорослый мулат, у него жёсткие тёмные волосы и всё лицо в точках, я приглядываюсь, и вижу, что это прыщи. Он протягивает мне руку, я жму её в ответ, а затем опускаю голову и вижу кровавый передник на нём.

— Как дела, Чайник? — спрашивает он. — Так иди покажи ей загоны с животными. Если я и возьму её к себе, не будет же она кромсать животину тут.

Я чуть прикрываю глаза, громко выпуская воздух из носа. Желудок неприятно сводит. Нам бы свалить отсюда как можно быстрее.

— Та-а-ак, — тянет Джордж, — идём-идём, Чайник.

Мы выходим на свежий воздух и обходим этот амбар. Оказываемся у загонов с животными: козы и свиньи лениво бродят по ним, что-то выискивая в траве.

— Теперь мне будет жалко ужинать, если там будет мясо, — произношу я.

— Зато вкусно, — хохочет над моим ухом Джордж.

Я цокаю и подхожу ближе к загону, протягивая руку к козочкам, что с интересом начали подходить ко мне. Я улыбаюсь от их блеяния, а затем вижу, как недалеко от нас стоит группка мальчишек и настороженно смотрят на нас.

— Это Стамесы, — говорит мне Джордж, — что-то чинят на Живодёрне. Я уже говорил, что Галли — их куратор.

— Что-то они не очень рады нас видеть, — произношу я, отворачиваясь.

— Такое дело, — чешет голову Джордж, — Крис был из Стамесов. Тут же каждый шанк больше всего общается с теми, с кем он пашет. Да и в целом, они под крышой Галли, а он любит вокруг себя собирать таких же отбитых.

— У вас с Галли какая-то невообразимая любовь, — смеюсь я под нос, когда мы уходим от Живодёрни в сторону лесной чащи.

— Да, мы братаны до гроба, ага, — закатывает глаза Джордж. — Его гривер ужалил, поэтому у него немного шарики за ролики заехали.

— Что? Ужалил? Это как? — быстро спрашиваю я.

— Мля, тебе их показать же надо. У них есть короче какое-то жало на одной из его тыщи конечностей. И когда шанка жалят, с ним случается какая-то хрень — он синеет, покрывается какими-то пятнами. Но тут нам Создатели иногда присылают сыворотку и, так сказать, методом проб и ошибок, мы узнали, что эта сыворотка для ужаленных. Она у нас в лютом дефиците, поэтому все боятся, если тя ужалят.

— Иногда?

— Раз в столетие, образно говоря.

— А если сыворотки нет, то ты умрёшь от этого ужаливания?

Джордж кивает.

— Там у тебя вообще крыша едет, ты на всех кидаешься, а один шанк ваще себе сам голову о стену разбил. Это была жесть. После сыворотки некоторые начинают вспоминать прошлую жизнь. Короче, ходят как будто им ведро с плюком под нос сунут.

Я оборачиваюсь на стоящего вдалеке Галли, он смотрит на нас, уперев руки в бока. Его внимательный взгляд провожает нас до тех пор, пока мы не скрываемся в чаще.

— Могилки я те показывать не буду, — мы проходим сквозь лесок, здесь жара не так сильно ощущается и солнце перестало печь мою чёрную ткань. Спустя несколько минут мы доходим до стены, полностью исписанную именами глейдеров. Некоторые из них были зачёркнуты, но я прохожусь по каждому имени мальчиков — все отличались по своему почерку и наклону. — Ты у нас уже глейдерша, да и имя помнишь. Пришло время те своё выбить.

Он достаёт из кармана штанов ножик, протягивая мне. Уже на первой букве я порадовалась, что моё состоит лишь из трёх букв. Закончив, я провожу большим пальцем по последней букве своего имени.

Джордж показывает мне небольшую речку в чаще, вода там ледяная — понимаю я, опустив туда пальцы рук.

— Там где-то по пояс, — говорит парень, — ну те по шею будет, — гыгыкает он, намекая на соотношение нашего роста.

Потом он показывает спрятанную в чаще Картографическую, но внутрь не пускает, говорит, что посмотрю, когда буду на Картографа стажировку проходить. Я даже не знаю, сидят ли там сейчас другие ребята.

— Картографы работают либо когда прибегают бегуны, либо с утра и днём, перерисовывая кривые карты бегунов. Потом могут помочь на кухне там или на стройке. Ну ты поняла. Это ещё и касается Таскунов, к большой радости, здесь шанки не подыхают каждый день и не набивают морды, чтоб у этих всегда работа была.

Мы останавливаемся перед северными воротами, теми самыми, в которые я вчера пыталась выбежать.

— Бегуны в основном в паре работают, но у нас их ща не слишком много, — говорит Джордж. — Шесть человек, ага.

— А если выход из Лабиринта открывается ночью? — приходит мне идея в голове.

— Чё? Так ночью хрен там выживешь, ни один шанк не возвращался после ночи, — отвечает парень, — или ты хочешь сказать, что не возвращались, потому что волшебная дверь по ночам появляется и они сваливают не попрощавшись? — хохочет Джордж. — Да это суицид — остаться ночью в Лабиринте. Если ты права, то это полный плюк и выбраться отсюда нам всем не светит.

На этой ноте мы подходим обратно к лифту.

— Шайтан-машина, которая доставляет нас всех сюда, — указывает он на закрытые дверцы. — Также он приходит раз в неделю, привозит всякий нужный кланк. Можно записочки писать и кидать Создателям, иногда они присылают то, что попросил.

— Правда? — радуюсь я слишком сильно. — Реально привозят?

— О, как повеселела, — хлопает он меня по спине. — Ну телевизор или велики, чтобы по Лабиринту гонять, они пока не расщедрились. Но всякие мыльно-рыльные, одежду и всякое остально доставляют.

— А где взять бумагу, чтобы написать записку?

— Это потом, — машет он, — все равно ещё неделю ждать.

Мы возвращаемся к Хомстеду, и Джордж ведёт меня на второй этаж, где я сегодня провела ночь.

— Щас тебя с Медаками познакомлю, — мы поднимаемся по лестнице, это даётся сложнее, учитывая, насколько странно она построена. — Эй, образины!

Мы заходим к двум ребятам — один смугловатый, ему лет пятнадцать, а второй повыше, волосы его практически чёрные, как и глаза.

— Джефф и Клинт, — представляет нас Джордж. — Наши Медаки.

Джеффом оказывается смуглый паренёк, а Клинтом — тот, что повыше.

— Чё ж ты ей льда не приложил ночью к лицу, — сразу начинает сетовать Клинт, подходя ко мне и наклоняясь к лицу. — Как глаз? Он у тебя чуть кровью там залит.

Джордж подскакивает ко мне, начиная тоже вглядываться в лицо, я чуть отступаю от такого пристального внимания.

— Глаз нормально, — говорю я, — но вся правая часть побаливает.

— Могу тока обезбола дать ещё, — не дослушав меня, Клинт разворачивается к шкафчику и начинает рыться в таблетках. — Придётся синей ещё неделю точно походить. Надо было меня разбудить ночью. Ну как, я и так уже не спал. Как и все шанки.

Я отвожу взгляд в сторону, мне никто за это не предъявлял, но у всех ребят тоже выдалась разбитая ночь из-за моего нападения.

Я выпиваю предложенную таблетку.

— Крови боишься? — спрашивает Клинт, скрестив руки на груди.

— Мне только за вчера два раза нос разбили, — хмыкаю я, убирая стакан с водой и вытираю рот рукой. — Мне кажется, я меньше времени умытой проходила.

Клинт гогочет, запрокинув голову.

— Многие шанки тут в обмороки падают, когда режутся, — говорит он, — или когда щепки и гвозди себе загоняют. Когда у нас будешь?

Он говорит про стажировку, а я лишь пожимаю плечами, переводя взгляд на Джорджа.

— Как хочешь, — говорит он мне, — я думал тя завтра на Кухню закинуть, правда.

Он выглядывает в небольшое окошко, и из ворот, как по часам, начинают выходить бегуны.

— О, — тянет он, — скоро время ужина.

Я даже не заметила, как пролетело время и на небе уже разливались розовые краски, оповещая, что день тянется к завершению. И я понимаю, что после ужина нас ждёт то самое собрание, где мне придётся принимать участие. Живот начинает сводить от волнения, а брови вновь стягиваются к переносице.

Мы спускаемся вниз, и в этот раз ждём ужина на покосившейся лавочке на улице, наблюдая, как шанки стягиваются со своих участков к душу позади Хомстеда.

— А я могу не идти? — спрашиваю я. — Ну, ты моё слово передашь просто.

Джордж хмыкает.

— Чё, не хочешь заглянуть в лица этих плюкорожих? — спрашивает он. — Не, Алби не даст те соскочить. Хуже всего, если Алби всё-таки решит их выгнать. Тогда завтра вместо отдыха будет Изгнанием заниматься.

— Звучит немного бесчувственно.

Джордж качает головой, смотря куда-то вдаль — в сторону всё еще открытого прохода в лабиринт. На его лице застыло какое-то уставшее выражение лица, отчего мне стало даже не по себе. Этот балагур, конечно, мне целый день поднимал настроение, но в такие моменты я вспоминаю — это такой же подросток, который уже полтора года сидит в Глейде и видел все смерти, которые здесь были. Я поджимаю губы только от этой мысли.

— Ты не понимаешь, — говорит он мне, — ты, конечно, пережила сущее дерьмо. Но видеть тебя в тот момент, — он замолкает, а я смотрю, как двери лабиринта начинают сужаться, — твоё лицо, состояние, этот сраный нож. Я думал, что приду и забью Криса в эту же ночь в Кутузке. Мы все шанки тут не помним девок и твоё появление заставило всех, так сказать, — сдавленно хихикает он, — поволноваться.

Я перевожу на него взгляд, а затем показушно отодвигаюсь от него на лавочке. Он хохочет.

— Но ты же не кусок мяса, — продолжает Джордж, — и почему-то некоторым это понятно. Да и трое на одну, вы там совсем стебанулись? Кароч, Чайник, я без понятия, как ты тут ещё в истерике среди нас не бьёшься после этого.

Я пожимаю плечами.

— Замедленная форма стресса?

— Опять ты умничаешь, балбеска.

— Мне уже не страшно, — хихикаю я на его бурчание. — Ну, сначала было, когда я из лифта выпрыгнула и меня схватили. А потом ещё в Кутузку закинули, — я подставляю лицо небольшому ветерку, — а ещё страшно в душе мыться, потому что у меня тапок нет и я не хочу себе грибок от вас, шанков, подцепить.

Джордж снова хохочет, ударяя меня легко в здоровое плечо и радостно смотрит на меня, а я с улыбкой смотрю на него.

— Какая-то ты цаца, — фыркает он, — ноги грязные на постель на кладёшь, тапки ей в душ нужны. Может, те ещё отдельный толчок забацать, чтоб величеству не воняло?

Я закатываю глаза.

— Было бы неплохо. И дверь в душе вместо заплесневелой шторки.

— Это чё тут за запросы пошли? — слышим мы со стороны, к нам подходят бегуны — Минхо и Ньют после душа. — Чайник тут уже как у себя дома разглагольствует.

— Она сегодня мне тут умные речи толкает целый день, — ударяя по ладони Минхо, говорит Джордж и встаёт. Затем здоровается ещё и с Ньютом, видимо, они утром даже не виделись. — Учёную тёлку прислали, у меня мозги кипят. Глядишь, скоро и я поумнее стану.

— Куда тебе, образина, — смеётся Ньют, открывая дверь в столовую. — Идёте?

Я тоже встаю с лавочки, проходя с ними на раздачу ужина. Я стою прямиком за широкой спиной Минхо, первый раз я оказываюсь в каком-то подобие очереди. Мы даже не заметили, как шанки уже успели набежать в столовую.

Азиат поворачивается ко мне и смотрит на меня сверху внизу, останавливаясь на моей синей щеке и скуле.

— Чё? — нагло спрашиваю я его, вспоминая нашу первую встречу глазами в кутузке.

— Отпадно выглядишь, Чайник, — хмыкает он. — Троих ещё уложила.

— Ты же знаешь, что двоих, — говорю я, а Минхо лишь поднимает брови и улыбается краем губ, будто запоминая что-то.

Парнишка с тёмными волосами, поднимает голову и смотрит на меня широко раскрытыми глазами, словно не ожидал, что свою пайку я буду получать у него. Его руки резко затряслись, когда он мне накладывал картофельное пюре.

— Привет, — улыбаюсь я.

— П-привет, — сдавленно отвечает он мне, быстрее накидывая мясо и овощи на тарелку и отводит взгляд, переводя на следующего шанка в очереди.

Я присаживаюсь со стороны Джорджа, Ньют и Минхо оказываются напротив меня. Все уже молча пережёвывают свой ужин, и у меня ощущение, что у всех мысли только о будущем собрании.

— Интересно, нам стирают память досконально? — спрашиваю я, перебивая тишину. — Я к тому, что наш характер здесь — это то, каким он был всегда или формируется условно с чистого листа.

— Вот о чём я говорил, — произносит Джордж. — Я это целый день слушаю.

— Жесть, Чайник, ты то ни слова не говоришь, то такую херню выкидываешь, — дополняет Минхо.

— Я могу и дальше молчать, — закатываю я глаза, уминая пюре. — Просто интересно стало.

— Я думаю, что он был таким всегда, — поддерживает меня Ньют, — тем более, некоторые шанки вообще с какими-то предрасположенностями к профессии. К тому, что не все хотят газоны поливать, а кто-то не хочет по Лабиринту носится.

Я киваю, соглашаясь и перевожу взгляд на Минхо.

— Чё зыркаешь? Шевели челюстями, а то босс уже хочет побыстрее с этим плюком закончить.

— Я хочу пройти стажировку на Бегуна, — говорю я ему, брови азиата тотчас взлетели вверх.

— Заживи сначала, Чайник. Да и ты глянь на себя, ешь побольше, чтобы ветер в лабиринте не снёс, — хмыкает самодовольно он.

— Меньше площадь — меньше сопротивления ветру, — сдавленно хмыкаю я. — Я легче и бежать мне будет легче.

Минхо молчит, а затем кротко кивает.

— Заживёшь — поговорим.

В целом, это не звучало как отказ.