Глава 4

Утро произвольной программы Ильи начинается с кошмара.Не с падений, не с травм — с новостной ленты.Я сижу в номере, пью остывший чай и листаю телеграм-каналы просто чтобы отвлечься. И вдруг вижу заголовок:«ЭКСКЛЮЗИВ: Илья Малинин дал откровенное интервью о романе с Изабеллой Росси: "Она просто друг, нам нужно сосредоточиться на спорте"».У меня внутри всё обрывается.Я открываю видео. Илья сидит в микст-зоне, вокруг него толпа журналистов. Он выглядит уставшим, под глазами синяки, волосы растрёпаны. Но говорит чётко, будто заученный текст:— Мы с Изабель просто коллеги, — говорит он в камеру. — Да, мы общаемся, поддерживаем друг друга. Это нормально для спортсменов на таких соревнованиях. Но сейчас нам нужно сосредоточиться на своём деле. У каждого своя цель, свои задачи. Я здесь не за романами, я здесь за медалью.— Но вас видели вместе ночью в кафе, — настаивает журналистка. — Вы держались за руки. Это не похоже на "просто коллег".Илья на секунду замирает. В глазах мелькает что-то — боль? Страх? — но он быстро берёт себя в руки.— Мы обсуждали тренировки. Это был дружеский жест. Не надо искать там, где нет ничего. Всё, спасибо, мне готовиться к прокату.Видео обрывается.Я смотрю на экран и не чувствую ничего. Пустота. Та самая, которую я так хорошо знаю. Холодная, липкая, привычная.«Она просто друг».«Не надо искать там, где нет ничего».Я откладываю телефон. Смотрю в стену. Потом встаю, иду в ванную, умываюсь холодной водой. Смотрю на себя в зеркало. Глаза красные, но сухие. Я не плачу. Я вообще не плачу. Это для слабых.— Ты сама виновата, — шепчу я своему отражению. — Кто просил открываться? Кто просил верить? Сама дура.В дверь стучат. Я вздрагиваю.— Изабель, открой.Голос отца. Спокойный, почти мягкий. Это пугает больше, чем крик.Я открываю. Он стоит с планшетом в руках. Смотрит на меня долго, изучающе.— Видела? — спрашивает он.— Видела.— И?Я пожимаю плечами. Делаю вид, что мне всё равно. Отец всегда учил: не показывай слабость.— И ничего. Он прав. Нам нужно сосредоточиться.Отец хмыкает. Садится на стул, жестом приглашает меня сесть на кровать. Я сажусь. Между нами повисает тишина.— Знаешь, — говорит он неожиданно мягко, — я ведь тоже был молодым. Тоже влюблялся. Тоже думал, что это навсегда.Я смотрю на него удивлённо. Отец никогда не говорит о себе. Никогда.— И что случилось? — спрашиваю тихо.— Ничего особенного. Жизнь. Спорт. Она выбрала карьеру, я выбрал карьеру. Мы разбежались. А потом я встретил твою маму. И понял, что та, первая любовь, была просто... тренировкой. Подготовкой к настоящему.Он смотрит на меня. В его глазах — что-то, чего я никогда не видела. Нежность? Сожаление?— Я не хочу, чтобы ты делала те же ошибки, Изабель. Но и не хочу, чтобы ты закрывалась от всего. Ты моя дочь. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Не только чемпионкой — счастливой.У меня перехватывает дыхание.— Ты... ты серьёзно?— Я всегда серьёзен, — усмехается он. — Но сейчас — особенно. То, что ты сказала мне тогда, при комитете... про то, что я убил тебя в десять лет. Я думал об этом. Много думал.— Пап...— Дай договорить. — Он поднимает руку. — Я не идеальный отец. Я знаю. Я был жёстким, иногда жестоким. Потому что боялся. Боялся, что ты не выдержишь конкуренции, что сломаешься, что не сможешь. А теперь смотрю на тебя и вижу: ты выдержала. Ты сильнее, чем я думал. И может быть... может быть, пришло время мне научиться у тебя.Я молчу. В горле ком.— Я не говорю, что бросай спорт и беги за этим мальчиком, — продолжает отец. — Я говорю: не закрывайся. Чувствуй. Ошибайся. Плачь, если хочется. Ты имеешь право. А я... я постараюсь быть не только тренером. Но и отцом.Он встаёт, подходит ко мне и — впервые за много лет — обнимает. Крепко, по-настоящему. Я застываю на секунду, а потом таю в его руках. Как в детстве. Как тогда, когда мне было пять, и он качал меня на руках, обещая, что всё будет хорошо.— Спасибо, пап, — шепчу я в его плечо.— Ты моя девочка, — говорит он. — Всегда была и всегда будешь. А этот Малинин... если он дурак и не видит, какое сокровище упускает, — его проблемы. Ты достойна лучшего.Я отстраняюсь, вытираю глаза.— Он не дурак, — говорю тихо. — Он просто... тоже боится. У него тоже давление. Тренеры, федерация, спонсоры. Ему тоже сказали: "выключи чувства".Отец смотрит на меня. Взвешивает что-то.— Тогда, может, вам стоит поговорить? А не читать друг о друге в интернете?Я смотрю на телефон. На тёмный экран. Ни одного сообщения от него после того интервью.— Не знаю, — честно отвечаю я. — Может, он прав. Может, нам действительно надо сосредоточиться.— Сосредоточиться можно и вместе, — пожимает плечами отец. — Ладно, мне пора. У тебя тренировка через час. Не опаздывай.Он уходит. А я остаюсь сидеть на кровати, сжимая телефон в руках.Написать? Не писать?Телефон вибрирует. Илья.— «Ты видела интервью».Не вопрос — утверждение.Я смотрю на экран. Пальцы замирают. Потом начинают печатать сами.— «Видела. Поздравляю с грамотным пиаром. Теперь все знают, что мы просто коллеги».Ответ приходит почти сразу:— «Это не то, что ты думаешь. Меня заставили. Тренер сказал, что если не опровергну — снимут с соревнований. Федерация давит. Спонсоры. Все».Я смотрю на экран. Верить? Не верить?— «И поэтому ты сказал "нет ничего"? Мы просто коллеги?»Пауза. Длинная. Томительная.— «А что я должен был сказать? Что ты — всё? Что я думаю о тебе каждую секунду? Что перед прыжками вспоминаю твои глаза? Что если бы не ты, я бы уже сломался? Они бы сожрали нас обоих».Я читаю сообщение раз, другой, третий. В груди разливается тепло.— «Ты правда это думаешь?»— «Правда. Но это ничего не меняет. Нам нужно пройти через это. Произвольная. У меня сегодня. У тебя послезавтра. Если мы провалимся — нас уничтожат. Не только как спортсменов. Как людей».Я знаю, что он прав. Но внутри всё кипит.— «Значит, делаем вид, что ничего нет?»— «Нет. Не делаем вид. Просто... откладываем. Доживём до конца соревнований. А потом — поговорим. По-настоящему. Если ты захочешь».— «А если не захочу?»Долгая пауза. Потом:— «Тогда я пойму. Ты имеешь право. Я сказал то, что сказал. Даже если меня заставили — я это сказал. И если ты не захочешь меня больше видеть... я приму».Я смотрю на экран. Он даёт мне выбор. Он не давит. Не уговаривает. Просто... ждёт.И это страшнее всего.***Произвольная программа Ильи. Вечер того же дня.Я не должна быть здесь. У меня завтра тренировка, послезавтра прокат. Но я здесь. Сижу на трибуне, высоко, почти под крышей, в тёмной толстовке с капюшоном. Чтобы никто не узнал.Он выходит на лёд.Я смотрю на него и вижу то, что не видят камеры. Он бледный. Руки чуть дрожат, когда он поправляет шнурки. Он смотрит на трибуны — ищет кого-то. Или просто собирается с мыслями.Музыка начинается.Илья катает программу, которую я знаю наизусть. Мы не обсуждали её никогда, но я смотрела все его прокаты, все видео, все трансляции. Я знаю каждое его движение, каждый акцент.Сегодня он катает иначе.Сегодня в каждом жесте — боль. В каждом прыжке — отчаяние. Он не механический робот, каким его привыкли видеть. Он живой. Ранимый. Настоящий.Первый четверной — идеально. Второй — идеально. Каскад — чисто. Он летит по льду как птица, как будто за ним гонится вся боль мира.А потом — падение.Четверной аксель. Тот самый, его коронный. Он идёт на него, толчок, взлёт... и что-то идёт не так. Он падает жёстко, на бок, и на секунду замирает.У меня сердце останавливается.Трибуны ахают. Я вцепляюсь в сиденье.Он встаёт. Сразу. Не даёт себе ни секунды на боль. Продолжает программу как ни в чём не бывало. Дорожка, вращение, ещё один прыжок — чисто.Финальная поза.Тишина. А потом — овация. Стоя. Люди плачут. Я плачу. Потому что это было не просто катание. Это была исповедь.Оценка. 198.34 за произвольную. 292.66 сумма. Это серебро. Может быть, золото, если следующий ошибется.Я смотрю, как он уходит со льда. Как его тренер обнимает его. Как он садится на скамейку и закрывает лицо руками.Телефон вибрирует.— «Ты видел?» — пишу я.— «Видел. Ты была там?»— «Была».— «Спасибо».— «За что?»— «За то, что пришла. Я знал. Чувствовал. Поэтому встал».Я смотрю на экран. Слёзы текут по щекам. Мне плевать, кто видит.***Мы встречаемся снова. В том же кафе. Как два наркомана, которые не могут остановиться.— Ты зачем пришла? — спрашивает он, когда я сажусь напротив. — Тебе завтра тренироваться.— А ты зачем пришёл? — парирую я. — Тебе восстанавливаться после проката.— Я не мог не прийти.— Я тоже.Мы смотрим друг на друга. В его глазах — усталость, боль и что-то ещё. Светлое.— Ты был великолепен, — говорю я. — Даже с падением.— Я думал о тебе, — отвечает он просто. — Когда упал. Думал: она смотрит. Она верит. Надо встать.— И ты встал.— А ты бы встала?— Я всегда встаю. Ты знаешь.Он улыбается. Устало, но искренне.— Знаю.Мы сидим молча. Пьём остывший кофе. Смотрим друг на друга.— Илья, — говорю я наконец. — То интервью...— Я знаю, — перебивает он. — Это было дерьмово. Прости.— Я не об этом. Я о том, что ты сказал. "Она просто друг". Это было больно.— Мне тоже было больно это говорить.— Тогда зачем?Он проводит рукой по лицу.— Потому что я испугался. Не за себя — за тебя. Если бы я сказал правду, тебя бы уничтожили. Твой отец, федерация, пресса. Сказали бы, что ты отвлекаешь меня, что ты пользуешься мной, что ты...— А ты спросил меня? — перебиваю я. — Спросил, готова ли я рискнуть?Он замирает.— Ты бы согласилась?— А ты не узнаешь, пока не спросишь.Мы смотрим друг на друга. Воздух между нами искрит.— Хорошо, — говорит он тихо. — Изабель... ты готова рискнуть? Со мной? Зная, что нас сожрут, что будет трудно, что, возможно, мы оба проиграем?Я смотрю в его глаза. Такие уставшие. Такие родные.— Я готова, — отвечаю я. — Но только если ты обещаешь одну вещь.— Какую?— Не врать мне больше. Никогда. Даже если это ради моего спасения. Я лучше приму правду и боль, чем ложь и спокойствие.Он смотрит долго. Потом кивает.— Обещаю.— Тогда я согласна.Мы сидим в тишине. А потом я вдруг чувствую, что злюсь. Злюсь на него за то интервью, за эту ночь сомнений, за то, что заставил меня плакать.— Но знаешь что? — говорю я резко. — Это не значит, что я тебя простила. То интервью было подлым. Ты мог найти другой способ. Мог предупредить. Мог позвонить, написать, сказать: "Слушай, меня заставляют, я скажу гадость, но это неправда". А ты просто... выстрелил в спину.Он смотрит на меня удивлённо.— Я думал, ты поймёшь.— А ты не думал спросить? — во мне закипает всё, что копилось годами. Все эти "выключи чувства", все запреты, вся боль. — Ты не думал, что я имею право знать? Что я не ребёнок, которого нужно спасать? Что я сама могу решать, что для меня лучше?— Изабель...— Нет, дай договорить! — я встаю, голос дрожит. — Ты такой же, как все! Думаешь, что знаешь лучше, что мне можно, что нельзя, что я выдержу, а что нет! А я выдержу всё! Я 10 лет выдерживала отца, тренировки, боль, падения, унижения! Я выдержу и правду! Но ложь — не выдержу!В кафе тихо. Несколько человек оборачиваются. Мне плевать.Илья смотрит на меня. В его глазах — боль, удивление, понимание.— Ты права, — говорит он тихо. — Я дурак. Прости.— Ты уже просил прощения.— Попрошу ещё раз. И ещё. Сколько надо.Я смотрю на него. Злость уходит так же быстро, как пришла. Остаётся только усталость.— Я не хочу твоих извинений, — говорю я тихо. — Я хочу, чтобы ты видел во мне равную. Не слабую девочку, которую надо спасать. А человека, который сам может за себя постоять.— Вижу, — он встаёт, подходит ближе. — Я вижу. Просто... привык всё контролировать. Это спорт. Это жизнь. Но с тобой... с тобой я учусь по-другому.— Учись быстрее, — усмехаюсь я. — У меня послезавтра произвольная.Он улыбается. Тянет руку, касается моего лица.— Ты справишься. Ты сильная. Я знаю.— Откуда?— Ты падала и вставала. Помнишь?Я закрываю глаза. Его ладонь тёплая.— Помню.Мы стоим так посреди пустого кафе. Два сумасшедших, которые выбрали друг друга вопреки всему.— Изабель, — шепчет он. — Я люблю тебя.Я открываю глаза.— Что?— Люблю. Глупо, быстро, неправильно. Но люблю. И не хочу больше врать. Ни тебе, ни миру.Я смотрю на него. И понимаю, что чувствую то же самое. Страшно. Опасно. Но это есть.— Я тоже, — шепчу я. — Чёрт бы тебя побрал. Я тоже.Он целует меня. Прямо в кафе. Под удивлённые взгляды пары официантов. И мне плевать.***Я сижу в микст-зоне. Напротив — десяток журналистов с диктофонами и камерами. Среди них та самая, что брала интервью у Ильи.

— Изабель, как вы прокомментируете ваши отношения с Ильёй Малининым? — летит первый вопрос.Я смотрю прямо в камеру. Вспоминаю его слова: "Не врать больше".— Илья мой друг, — говорю я ровно. — Мы поддерживаем друг друга. Это тяжёлые соревнования, и иногда спортсменам нужно плечо.— Но вас видели вместе после его проката. Ночью. В кафе.— Да. Мы пили кофе. Обсуждали произвольную. Он волновался, я его поддержала.— Это всё?Я улыбаюсь. Чуть-чуть, одними уголками губ.— А что ещё должно быть?Журналистка не сдаётся:— Илья в интервью сказал, что между вами ничего нет. Вы подтверждаете?Я смотрю на неё долгим взглядом.— Илья сказал то, что должен был сказать. У каждого из нас своя дорога. Свои обязательства. Но если вы спрашиваете меня — я скажу так: он замечательный человек и великий спортсмен. И я рада, что мы познакомились.— Это уклончивый ответ.— Это честный ответ, — парирую я. — А теперь, если вы не против, мне нужно готовиться к произвольной. У меня скоро прокат. Я здесь за медалью.Я встаю и ухожу, оставляя журналистов с открытыми ртами.В коридоре меня настигает Петя.— Ты офигела? — шипит он. — Ты только что подлила масла в огонь!— Я сказала правду.— Ты сказала "он замечательный человек" с таким лицом, будто он тебе жизнь спас! Теперь они точно не отстанут!— Пусть, — пожимаю плечами. — Мне плевать. У меня прокат.— Изабель...— Петь, отстань. Я знаю, что делаю.Он смотрит на меня, качает головой, но отстаёт.Я иду по коридору, а в голове крутится одна мысль: завтра произвольная. Завтра всё решится. А сегодня...Телефон вибрирует.— «Видел интервью. Ты невозможна».— «Знаю».— «Спасибо. За то, что не предала».Я смотрю на экран.— «Я же сказала: никакой лжи. Никаких игр. Только правда. Даже если она опасна».— «Ты самая смешная из всех, кого я знаю».— «Не смешная — честная».— «Это одно и то же».Я улыбаюсь. Убираю телефон. Иду на тренировку.Впереди — последний бой.***Я не сплю. Лежу в темноте и смотрю в потолок. Завтра — всё. Четыре минуты, которые решат всё. Четыре минуты, к которым я шла 15 лет.Телефон греет руку. Переписка с Ильёй.— «Не спишь?»— «Нет».— «Я тоже».— «Ты чего не спишь? Ты уже откатал».— «Волнуюсь за тебя».— «Не надо. Я справлюсь».— «Знаю. Но волнуюсь».Я улыбаюсь в темноте.— «Расскажи что-нибудь».— «О чём?»— «О чём угодно. Чтобы отвлечься».Пауза. Потом длинное сообщение:— «Когда мне было 10, я очень боялся темноты. Мама оставляла ночник. А однажды ночник сломался, и я полночи просидел в углу, обняв колени. А потом понял: темнота — это просто отсутствие света. Если не можешь зажечь свет — стань им сам. Глупо, да?»Я смотрю на экран. Глаза щиплет.— «Не глупо. Очень правильно».— «Тебе не страшно?»— «Страшно. Очень. Но я вспоминаю твои слова. И становится легче».— «Какие?»— «Ты падала и вставала. Это дорогого стоит».Пауза. Потом:— «Я люблю тебя».— «Я знаю».— «Спокойной ночи, Изабель».— «Спокойной ночи, Илья».Я закрываю глаза. Завтра будет новый день. Завтра я выйду на лёд. Завтра я покажу им всем, кто я.А сегодня — я просто девочка, которая впервые в жизни не боится быть слабой. Потому что знает: есть тот, кто поймёт.***Я просыпаюсь с первыми лучами солнца. Лежу, слушаю тишину. В голове — ни одной мысли. Пустота. Хорошая, правильная пустота.Завтрак. Растяжка. Сборы. Всё как обычно. Отец рядом, но молчит. Не давит. Просто смотрит.— Готова? — спрашивает он перед выходом.— Всегда готова.— Помни: что бы ни случилось — ты моя дочь. И я тобой горжусь.Я смотрю на него. Впервые за много лет — без страха, без напряжения.— Спасибо, пап.Мы выходим.Впереди — последний лёд.