Глава 3

Утро короткой программы начинается с кошмара.Меня будит вибрация телефона. Не смс — звонок. Смотрю на экран: Петя. 7 утра. Зачем?— Алло? — хриплю спросонья.— Ты спишь?! — голос Пети встревоженный, даже испуганный. — Изабель, ты вообще в интернет заглядывала?— Нет. Я спала. Что случилось?Пауза. Тяжелый вздох.— Слушай, только не паникуй. Но там... в общем, вас с Ильей сфоткали. В кафе. В обнимку. И фото уже во всех телеграм-каналах.У меня внутри всё обрывается.— Что?— Заголовки типа «Русская принцесса и американский принц: тайный роман на Олимпиаде», «Изабель Росси променяла золото на любовь», «Скандал в сборной: дочь тренера крутит роман с Американцем». Короче, полный набор.Я сажусь на кровати. Голова кружится.— Мы не в обнимку... мы просто сидели...— Изабель, там фото. Ты сидишь напротив, он накрывает твою руку своей. Это не просто "сидели". Это компромат.Я закрываю глаза. Папа. Папа увидит. Папа убьет.— Ладно, — говору я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Спасибо, Петь. Разберусь.— Ты как? Может, прийти?— Нет. Мне надо... мне надо собраться. У меня прокат сегодня.— Знаю. Поэтому и звоню. Не дай им сломать себя, слышишь? Это всё шум. Ты сильная.— Ага.Я кладу трубку и смотрю в потолок. Потом открываю телеграм. Первый же канал. Фото. Мы в кафе. Я в куртке нараспашку, уставшая, растрепанная. Илья напротив, его рука на моей. Снято через стекло, но видно всё. Лица, эмоции, этот проклятый жест.Подпись: «Эксклюзив! Фигуристка Изабель Росси (19) проводит ночи не со сном, а с Ильей Малининым (21) за несколько часов до старта. Павел Аркадьевич Росси, отец и тренер спортсменки, в шоке. Ждем реакции федерации».Комментарии. Тысячи комментариев. «Она же ребенок», «а он молодец», «позор семье», «теперь понятно, почему она так катается», «да они просто друзья», «какие друзья в два часа ночи».Меня тошнит.Телефон снова вибрирует. Отец.— Изабель. Через пять минут в моём номере.Коротко. Сухо. Смертный приговор.

Я иду по коридору как на казнь. Ноги ватные, в голове пустота. Стучусь. Дверь открывается сразу — отец стоял прямо за ней.Его лицо — маска. Но глаза... глаза горят такой злостью, что мне хочется провалиться сквозь пол.— Заходи.Захожу. В комнате ещё двое: президент федерации, Татьяна Михайловна, и какой-то мужчина в строгом костюме — наверное, из олимпийского комитета. Трибунал.— Садись, — кивает мужчина.Сажусь. Руки на коленях, спина прямая. Не показывать страх. Никогда не показывать страх.— Изабель, — начинает Татьяна Михайловна мягко, но в мягкости этой сталь, — ты понимаешь, в какой ситуации мы оказались?— Понимаю.— Объясни нам, что это было? — отец не сдерживается. Голос хлещет как плеть. — Ты зачем пошла ночью в кафе? Я тебе что сказал? Сидеть в номере!— Я вышла подышать.— Подышать? — он вскакивает, начинает ходить по комнате. — Подышать она вышла! А этот... Малинин, он тоже вышел подышать? В то же кафе? В два часа ночи?— Мы встретились случайно.— Хватит врать! — рявкает отец. — Там фото! Ты сидишь с ним, он трогает тебя!— Он не трогал! Он просто руку...— Хватит, Павел Аркадьевич, — вмешивается мужчина из комитета. — Давайте конструктивно. Изабель, мы не хотим тебя наказывать. Ты талантливая спортсменка, у тебя сегодня прокат. Но нам нужно понимать, что происходит. Вы в отношениях?Я молчу. Потому что не знаю ответа. Что между нами? Я сама не понимаю.— Изабель, — Татьяна Михайловна подаётся вперёд, — это важно. Если вы просто общаетесь — это одно. Если у вас роман — это другое. Пресса будет рвать нас на части. Нам нужно подготовить заявление.— Мы... — голос срывается. Я прокашливаюсь. — Мы знакомы несколько дней. Разговаривали пару раз. Ничего не было.— Тогда почему ты была там ночью? — отец сверлит меня взглядом.— Потому что я не спала. Потому что ты давишь на меня так, что я задыхаюсь! — вырывается у меня. В комнате повисает тишина.Отец застывает. Смотрит так, будто я ударила его.— Что ты сказала?— То, что ты слышал, — встаю. Ноги трясутся, но я не сяду. Не сейчас. — Я всё делаю правильно. Я тренируюсь как проклятая. Я не ем, не сплю, не живу — я только работаю. А тебе всё мало. И когда я впервые за полгода позволила себе просто посидеть с человеком, который не говорит мне про прыжки и баллы, ты устраиваешь здесь допрос.— Ты... — отец краснеет, — ты понимаешь, что на кону? Олимпиада! Твоя карьера!— А моя жизнь? — кричу я. — Моя жизнь — она не на кону? Мне 19 лет, я ни разу не влюблялась, ни разу не гуляла допоздна, ни разу не делала ничего, что делают нормальные люди! Я только прыгаю. Только падаю. Только встаю. И знаешь что? Иногда мне кажется, что меня вообще нет. Есть только фигуристка Росси. А Изабель — её убили лет в десять, когда ты сказал, что чувства — это роскошь.Тишина. Гробовая.Татьяна Михайловна смотрит на меня с удивлением. Мужчина в костюме — с интересом. Отец — с чем-то, чего я никогда не видела в его глазах. С растерянностью.— Изабель... — начинает он тихо.— Можно мне идти? — перебиваю я. — Мне готовиться к прокату.Отец молчит. Татьяна Михайловна кивает.— Иди, девочка. Мы разберёмся с прессой. Ты просто катай. Хорошо катай.Я выхожу, не оглядываясь. В коридоре делаю несколько шагов, прислоняюсь к стене и закрываю глаза. Сердце колотится где-то в горле. Руки дрожат.Телефон пищит. Илья.— «Ты видела?»— «Видела».— «Прости. Это я виноват. Не надо было звать тебя».— «Не говори так».— «Твой отец?»— «Допрос с пристрастием. Но я жива».— «Изабель... мне правда жаль».

Я смотрю на экран. Пальцы замирают над клавиатурой. А потом я пишу то, о чём даже думать боялась:— «Ты был прав. Без всего этого я не знаю, кто я. Но с тобой я чувствую, что я есть. Это странно и страшно. Но я хочу это чувствовать. Даже если потом будет больно».Ответ приходит сразу:— «Я рядом. Всегда. Иди катай. А после поговорим. Ты сможешь».Я убираю телефон. Иду в номер. На автомате собираю сумку, коньки, форму. В голове — пустота. И в этой пустоте — маленький огонёк. Его слова. Его руки. Его глаза.— Выключи все чувства, — шепчу я, но впервые эти слова звучат как предательство.***Прокат Ильи. Мужская короткая программа. Днём позже.Илья выходит на лёд под оглушительный шум трибун. Здесь, в мужском одиночном, свои законы. Здесь зрители громче, конкуренция жёстче, воздух плотнее.Он смотрит на трибуны. Где-то там, в секторе для спортсменов, должна быть она. Он знает, что женские соревнования были вчера. Он не видел её прокат — у него самого была тренировка. Но он знает результат. Потому что все знают результат.Она — третья после короткой.Не провал, но и не победа. После того скандала, после давления — третья. Это почти подвиг. Но Илья знает, как она себя чувствует. Третье место на Олимпиаде — это пытка. Ты не проиграл, но и не выиграл. Ты в подвешенном состоянии.«Думай о своём», — приказывает он себе.Объявляют его имя. Он выезжает на стартовую позицию. Музыка — его старая программа, которую он катает тысячу раз. Но сегодня почему-то каждое движение даётся тяжело.Первая часть — дорожка шагов. Идёт чисто, но внутри пусто. Он механический. Тренер кричит что-то с бортика, но Илья не слышит. Он думает о ней. О её лице сегодня утром, когда они пересеклись в столовой. Она выглядела как стекло — прозрачное, красивое, готовое разбиться.«Не думай».Прыжок. Четверной лутц — идеально. Приземление мягкое, выезд длинный. Трибуны ревут. Но Илья не слышит.Вторая часть программы — каскад. Четверной тулуп — тройной тулуп. Толчок, вращение в воздухе, приземление... и лёд уходит из-под ног. Падение.Боль врезается в бедро. Он вскакивает сразу — нельзя лежать, это минус баллы, это позор. Но внутри что-то ломается.«Ты падаешь, когда думаешь о ней. Она — твоя слабость».Он продолжает программу. Дорожка, вращение, финальная поза. Всё на автомате. В глазах пустота.Оценка. 94.32. Для него это низко. Для кого-то — мечта. Для него — провал.Он уходит со льда, не глядя на трибуны. В раздевалке садится на скамейку и утыкается лицом в ладони. Тренер что-то говорит, но слова пролетают мимо.Телефон вибрирует. Она.— «Я видела. Ты всё равно лучший».Илья смотрит на экран. Глаза щиплет. Он не плакал с детства. Но сейчас близко.— «Я упал», — пишет он.— «Я тоже. Вчера. Упала на тройном. Но потом встала. Ты тоже встанешь. Завтра. Произвольная. Ты сможешь».— «Откуда ты знаешь?»— «Потому что я знаю тебя. Просто Илью. А просто Илья не сдаётся».Он смотрит на сообщение. И внутри что-то оттаивает.***Прокат Изабель. Женская короткая программа. Днём ранее.Я выхожу на лёд под музыку, которую ненавижу. Потому что под неё я падала сотни раз на тренировках. Потому что отец выбрал её, не спросив меня. Потому что она въелась в подкорку как напоминание: ты должна, ты обязана, ты сможешь, если не сломаешься.Трибуны гудят. Я знаю, что на них смотрят миллионы. Но я не вижу никого. Только белую гладь льда, только бортики, только судейскую вышку.И одно лицо в секторе для спортсменов. Илья. Он пришёл. Он здесь.Я занимаю стартовую позицию. Руки на поясе, спина прямая. Сердце колотится где-то в горле.«Выключи все чувства».Нет. Сегодня не выключу.Музыка начинается. Первые аккорды — и я еду. Дорожка шагов — лёд поёт под коньками. Я чувствую каждое движение, каждую вибрацию. Это не механическая работа — это танец.Первый прыжок — тройной аксель. Тот самый, с которого я падала ночью. Тот самый, который мучил меня неделями. Толчок, взлет, вращение — и лёд встречает меня мягко. Чисто. Идеально.В глазах темнеет от адреналина. Я продолжаю.Второй прыжок — каскад тройной лутц — тройной тулуп. Толчок, полёт, приземление — и снова чисто. Я слышу крики трибун, но не разбираю слов.Третий прыжок — тройной флип. Легко, как дыхание.Я лечу по льду, и впервые за долгие годы я не считаю баллы. Я не думаю о судьях. Я не думаю об отце. Я просто катаюсь. Для себя. Для него. Для той маленькой девочки, которую убили в десять лет.Финальная поза. Музыка затихает. Я стою, тяжело дыша, и смотрю вверх. Трибуны взрываются. Овация стоя.Я подъезжаю к бортику. Отец смотрит на меня странно. В его глазах — гордость? Растерянность? Я не понимаю.— Чисто, — говорит он коротко. — Молодец.Это максимум похвалы, который я слышала от него за 10 лет.Я смотрю на табло. Оценка. 79.84. Личный рекорд. Второе место после короткой.Но внутри — пустота. Потому что я знаю: завтра произвольная. Завтра всё решится. А сегодня — только половина пути.Я иду в раздевалку. Сажусь на скамейку, утыкаюсь лицом в полотенце. И тут приходит сообщение.— «Ты была прекрасна. Я знал, что ты сможешь.»Я улыбаюсь. Впервые за долгое время — по-настоящему.***Мы встречаемся в том же кафе. Нагло, открыто, назло всем фотографам, которые могут быть снаружи. Потому что хуже уже не будет.— Ты зачем пришёл? — спрашиваю я, когда он садится напротив. — Тебе завтра произвольную катать.— А тебе послезавтра, — парирует он.— Я не об этом. Тебе нельзя светиться со мной. Пресса сожрёт.— Пусть жрёт, — он пожимает плечами. — Мне плевать.— А мне не плевать. — Я смотрю на него серьёзно. — Илья, у тебя есть шанс на золото. У меня — тоже. Мы не можем рисковать.— А если я не хочу золота без тебя?В его глазах — боль. Настоящая. Такая, от которой у самой сердце сжимается.— Не говори так, — шепчу я. — Ты всю жизнь шёл к этому. Ты не имеешь права отказываться.— А ты имеешь? — он накрывает мою руку своей. Как тогда. — Ты вчера катала как богиня. Ты можешь взять это золото. Но если ты проиграешь из-за того, что думала обо мне, я себе не прощу.— Я не проиграю.— Откуда ты знаешь?Я смотрю на наши руки. Его пальцы тёплые, живые.— Потому что ты сказал, что я сильная. А сильные не проигрывают. Они просто падают и встают. Ты сам так говорил.Он улыбается. Устало, но светло.— Мы сумасшедшие, да?— Полные, — соглашаюсь я. — Но, кажется, мне это нравится.Мы сидим в тишине. Пьём остывший кофе. Смотрим друг на друга. И впервые за долгие годы я чувствую, что я живая.— Изабель, — говорит он тихо, — что бы ни случилось завтра... послезавтра... ты уже выиграла. Понимаешь?— Что?— Ты нашла себя. Ту, которую убили в десять лет. Это важнее любой медали.Я смотрю на него и вдруг понимаю, что по щекам текут слёзы. Я не плакала с детства. А сейчас плачу. Прямо в кафе, перед ним.— Прости, — шепчу я, вытирая лицо рукавом. — Я не знаю, что со мной.— Это нормально, — он протягивает салфетку. — Ты живая. Ты имеешь право.Я смеюсь сквозь слёзы. И в этом смехе — вся я. Сломанная, собранная заново, но живая.— Завтра произвольная, — говорю я. — У тебя.— Знаю. — он кивает. — Я сделаю это. Для нас.— Не для нас. Для себя.Он смотрит долго. Потом улыбается.— Договорились. Для себя. Но с тобой в мыслях.Мы встаём одновременно. Выходим из кафе. На улице холодно, но мне тепло.— Изабель, — окликает он, когда я уже отхожу.Я оборачиваюсь.— Что бы ни случилось... ты не одна. Запомни.Я киваю. И ухожу в ночь, чувствуя спиной его взгляд.***Я лежу в номере и смотрю в потолок. Телефон греет руку. На экране — его последнее сообщение:— «Спокойной ночи. Ты в моих мыслях».Я пишу в ответ:— «И ты в моих. Завтра твой день. Покажи им, кто ты».— «Кто я?»Я улыбаюсь в темноте.— «Просто Илья. Но просто Илья — это уже много».Ответ приходит через минуту:— «Спасибо. За то, что нашла меня. За то, что есть».Я не отвечаю. Просто прижимаю телефон к груди и закрываю глаза.Завтра его день. Послезавтра — мой.А сегодня — наша ночь. Тихая, спокойная, полная надежды.Впервые за долгие годы я засыпаю с улыбкой.