Глава 2

Ночь после разговора в столовой я почти не сплю. Ворочаюсь с боку на бок, слушаю гул вентиляции в олимпийской деревне. В голове — каша. Его слова застряли где-то под рёбрами и колются.«Ты падала и вставала.»Я не знаю, зачем он это сказал. И зачем я вообще об этом думаю.В шесть утра сдаюсь. Встаю, иду в душ, долго стою под горячей водой, пытаясь смыть с себя эту дурацкую слабость. Не помогает. Выхожу, смотрю на себя в зеркало. Синяки под глазами, бледная кожа, волосы мокрыми прядями прилипают к щекам.— Соберись, — шепчу я своему отражению. — Ты здесь не для этого.Завтракаю одна в пустой столовой. Беру овсянку, яйца, сок — всё по науке. Отец учил: еда — это топливо, не удовольствие. Я ем механически, даже не чувствуя вкуса.Вдруг рядом приземляется кто-то шумный.— Привет! Ты Изабель, да? Росси?Поднимаю глаза. Напротив сидит девушка с длинными русыми волосами, заплетёнными в косу, и огромными голубыми глазами. Улыбается так широко, будто мы лучшие подруги.— Аня, — представляется она, протягивая руку. — Фигурное катание, танцы на льду. Ну, точнее, я танцор. А ты одиночница, да? Я видела твои прокаты в прошлом сезоне! Ты на Гран-при была, да? Это было потрясающе!— Я смотрю на её руку. Не люблю тактильность с незнакомыми. Но она смотрит с таким искренним восторгом, что отказаться — значит быть полной стервой.— Да, — пожимаю её ладонь на секунду и сразу убираю руку. — Спасибо.— Ты всегда такая молчаливая или только с утра? — смеётся Аня, ничуть не обижаясь. Она начинает накладывать себе еду — гору, которую невозможно съесть одному человеку. — Ой, прости, я слишком много болтаю, да? Мне все говорят. Просто здесь так волнительно! Первая Олимпиада! А ты?— Тоже первая.— Ой, и как тебе? Мне кажется, я от волнения скоро лопну! Мы вчера с Платоном — это мой партнёр — полчаса искали нужный корпус, забрели куда-то не туда, чуть не опоздали на ужин! А тут столько всего! Знаменитости везде! Ты видела норвежских лыжников? Они такие... — она закатывает глаза и прикладывает руку к сердцу.Я невольно улыбаюсь. Она такая живая, такая настоящая, что это подкупает.— Не видела, — признаюсь я. — Я вообще мало где была. Только лёд и номер.— Ой, так нельзя! — Аня машет ложкой. — Надо пользоваться моментом! Это же Олимпиада! Тут не только соревнования, тут жизнь!— Я приехала побеждать, а не жизнь искать, — вырывается у меня жёстче, чем я хотела.Аня на секунду замирает, но потом улыбается снова. Только в глазах появляется что-то понимающее.— Тяжелый тренер?— Отец, — коротко отвечаю я.— А-а-а, — тянет она, кивая. — Тогда понятно. У нас у половины сборной родители в тренерах. Это отдельный вид спорта, да?Я молчу. Но молчание это согласие.— Слушай, — Аня вдруг подаётся вперёд, понижая голос, — если что — обращайся. Поболтать, отвлечься, погулять. Я знаю, каково это — когда на тебя давят. У меня мама была тренером, пока я в детишках каталась. С ума сойти можно.— Была?— Пока не перешла к другому тренеру. Скандал был, конечно, но зато теперь я дышу, — она улыбается, но в улыбке грусть. — Ладно, мне бежать пора. Тренировка через час. Но ты запомни — я в 23-м корпусе, комната 412. Если станет совсем невмоготу — приходи. Даже молчать вместе можно.Она вскакивает, чмокает меня в щёку, я аж вздрагиваю и улетает, оставляя после себя запах сладких духов и ощущение чего-то тёплого, почти забытого.***Тренировка проходит отвратительно.Я выхожу на лёд с тяжёлой головой. Отец стоит у бортика, скрестив руки на груди. Его лицо — каменная маска. Я знаю это выражение. Оно означает: «не подведи».Первый прокат — срываю тройной аксель. Приземление на две ноги, недокрут.— Стоп, — рявкает отец. Я подъезжаю к бортику. — Что это было? Ты на соревнованиях так собралась?— Нога болит, — говорю я тихо.— Нога болит, — передразнивает он. — У всех всё болит, Изабель. Ты думаешь, соперницы спят и видят, как тебе уступить? Они тоже пашут, тоже встают в шесть утра, тоже терпят боль. Но они не ноют. А ты ноешь.— Я не ною. Я говорю факт.— Факт в том, что послезавтра короткая программа. И если ты не соберёшься, можешь сразу собирать вещи. Поняла?— Поняла.— Не слышу.— ПОНЯЛА, — сквозь зубы.— Ещё раз так сорвёшь — будешь прыгать, пока не получится. Хоть до утра.Он отворачивается, давая знак продолжать. Я отъезжаю к центру. В глазах щиплет. Не от слёз — я не плачу. Я вообще не помню, когда плакала в последний раз. Просто усталость.Прыгаю снова. Чисто. Ещё раз. Чисто. Ещё. Чисто. Я как робот. Вкл/выкл. Делай — не думай.Через час я падаю от усталости. Сажусь на лёд, тяжело дышу. Подъезжает Петя — он тренируется в соседней дорожке.— Ты как? — спрашивает тихо, оглядываясь на моего отца. С Петей мы особо не общаемся, но это радость, что-то кто-то из «моих» находится рядом.— Нормально, — выдыхаю я.— Не похоже.— А я не картина, чтобы на меня смотреть.Петя усмехается, подаёт руку, помогая встать.— Тяжёлый у тебя батя.— Это ещё мягко сказано.— Мой тоже был таким. Пока не сломался.— В смысле?Петя отводит глаза.— Ну, он хотел из меня чемпиона любой ценой. А я... не вывез. Травма, депрессия, два года вне спорта. Потом он понял, что чуть не угробил меня. Теперь мы просто общаемся. Без тренировок. — он пожимает плечами. — Иногда любовь выглядит как жестокость. Но это не значит, что её нет.Я смотрю на отца. Он что-то пишет в планшете, хмурится, не смотрит в мою сторону.— А если она есть, но от этого не легче? — спрашиваю я.— Тогда ищешь того, с кем легче, — Петя улыбается. — Пойдём, кофе выпьем? Перерыв же.— Не могу. Он не отпустит.— А ты не спрашивай. Ты взрослая.Я смотрю на него. Он прав. Но страх сильнее.— В другой раз, — говорю я.Петя кивает, понимающе. Уезжает.В этот момент я посмотрела на Петю с другой стороны. Тесно мы никогда не общались, он в мужской одиночной, я в женской, да и когда мы узнали, что едем на Олимпиаду, эмоций я не испытала, но сейчас он как будто кажется не таким уж и плохим другом.***Вечером я сижу в номере и тупо смотрю в стену. Телефон вибрирует. Сообщение от неизвестного номера.— «Привет. Это Илья. Аня дала твой номер. Надеюсь, не убьёшь. Как прошла тренировка?»Я смотрю на экран. Палец зависает над кнопками. Написать? Не писать?Потом вспоминаю его вчерашние глаза. Усталые, честные.— «Убью. Но потом. Тренировка — дерьмо».Ответ приходит через минуту.— «Понимаю. У меня тоже. Сижу в кафе в главном корпусе. Ем пирожное и ненавижу себя за это. Хочешь компанию? Или хотя бы пирожное?»Я почти улыбаюсь. Почти.— «Нельзя. Отец придёт проверять».— «А ты скажи, что пошла гулять. Спортсменам полезно гулять. Это научный факт».— «Отец не верит в науку».— «А во что он верит?»— «В победу. Только в победу».Пауза. Потом новое сообщение.— «Тогда иди побеждать. А после победы приходи. Я буду здесь. Сидеть и есть второе пирожное».Я убираю телефон. Смотрю в потолок. В груди странное тепло. Опасное. Ненужное.Но оно есть.***Через полчаса в дверь стучат. Отец. Заходит без приглашения.— Завтра контрольная тренировка в 8 утра. Лечь спать не позже 10. Никаких телефонов, никаких гулянок. Ты здесь работать, а не отдыхать.— Я знаю, — отвечаю ровно.— Изабель, — он вдруг садится на стул напротив. Смотрит долго, изучающе. — Я знаю, что ты думаешь, будто я тиран. Но я хочу для тебя лучшего. Ты можешь взять это золото. Я это вижу. Но ты должна быть жёсткой. С собой. С миром. Жалость — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Поняла?— Поняла.— Повтори.— Жалость — роскошь.— Умница.Он встаёт, идёт к двери. Останавливается.— Ты на кого-то смотрела сегодня на тренировке. На того парня, Малинина? Он приходил?— Нет. Просто смотрела в ту сторону.— Не смотри. Он не твоего уровня. Ни по спорту, ни по жизни. Мягкий, размазня. Такие тянут на дно.Я молчу. Он уходит.И я вдруг понимаю, что именно поэтому — именно потому, что отец так его назвал — я хочу его увидеть. Снова. Чтобы доказать себе, что я не робот. Что я могу выбирать сама.Я жду 15 минут. Потом надеваю куртку, беру ключ и выхожу в коридор. Сердце колотится где-то в горле.— Что я творю, — шепчу я, но ноги сами несут меня к выходу.***Главный корпус гудит даже ночью. Где-то смеются, где-то ссорятся, где-то плачут. Олимпиада — это концентрат жизни.Кафе почти пустое. Только пара тренеров пьют чай в углу. И за столиком у окна — он. В том же худи, с растрёпанными волосами. Перед ним тарелка с остатками пирожного и чашка остывшего кофе.Он поднимает глаза, когда я вхожу. Улыбается. Просто улыбается, без насмешки, без игры.— Пришла, — говорит он.— Нет, — качаю головой, садясь напротив. — Меня здесь нет.— Тогда кто ты?— Никто.— О, никого я тоже знаю, — кивает он. — Мы часто видимся по утрам. В зеркале.Я смотрю на него. Он снова говорит то, что я чувствую.— Зачем ты здесь? — спрашиваю прямо. — Зачем тебе это? Я не умею дружить, не умею разговаривать, не умею расслабляться. Я сломана. Меня чинить поздно.Он молчит долго. Потом накрывает мою руку своей. Я дёргаюсь, но не убираю.— Я не чиню, — тихо говорит он. — Я просто рядом. Если ты разрешишь. А если нет — я тоже рядом. Просто дальше.— Почему?— Потому что ты — единственный человек здесь, кто не пытается быть милым. Ты настоящая. Даже когда врёшь, что тебя нет.Я смотрю в его глаза. В них усталость, боль и что-то очень светлое. То, что я, кажется, потеряла давно.— Завтра короткая, — говорю я.— Знаю. Я приду.— Не смотри, если упаду.— Посмотрю. И если упадёшь — встанешь. Ты умеешь. Я знаю.Горло сжимается. Я резко встаю.— Мне пора.— Изабель, — останавливает он. — Можно вопрос?— Валяй.— А кто ты без всего этого? Без спорта, без отца, без медалей? Кто ты внутри?Я застываю. Вопрос бьёт под дых.— Не знаю, — шепчу я честно. — Я забыла.— Тогда найдём, — он пожимает плечами. — Вместе. Если хочешь.Я не отвечаю. Просто ухожу. Но всю дорогу до номера в груди горит маленький огонёк. Тот, который я считала давно потухшим.***Ночь я снова не сплю. Лежу, смотрю в потолок и думаю.О завтрашнем дне. Об отце. О Пете и Ане. О нём.О том, что, может быть, победа — это не только золото. Может, иногда победа — это просто разрешить себе чувствовать.«Выключи все свои чувства» — звучит в голове голос отца в перемешку с моим Я закрываю глаза.— Нет, — шепчу в темноту. — Не сегодня.