Глава 11

Т/И проснулась поздно. Солнце уже высоко стояло над крышей, заливая гостиную мягким тёплым светом через новые светлые обои.

После вчерашнего «belle» от Чонгука она почти не спала — крутила в голове его низкий голос, улыбку в полумраке и то, как он специально выучил слово.

Но сегодня она решила взять паузу от всего: от ремонта, от подготовки к свадьбе, от него.

Она сделала себе кофе, вышла с кружкой на веранду и долго сидела, глядя на старый вишнёвый сад. Потом вернулась в дом, достала шкатулку и села прямо на пол гостиной, окружённая подушками.

Коробка была тяжёлой — не только от писем, но и от пачки старых фотографий, перевязанных выцветшей лентой.

— Ладно, бабушка, — тихо сказала Т/И. — Расскажи мне всё, что я пропустила.

Она развязала ленту. Письма были сложены по датам. Самые ранние — ещё до её отъезда в Париж.

Но сегодня она начала с тех, что лежали глубже — с пожелтевших конвертов без дат, с фотографий.

Первая фотография была чёрно-белой. Молодая женщина лет двадцати пяти, с длинными волосами, заплетёнными в косу, стоит у этого же дома. На руках — маленький ребёнок (мама Т/И). Женщина улыбается широко, но в глазах уже видна усталость. На обратной стороне надпись дрожащим почерком:

«Первый день в нашем доме. 1987 год. Надеюсь, здесь будет счастье».

Т/И перевернула следующую. Бабушка уже старше, в простом платье, стоит у забора с мужем — дедушкой, которого Т/И почти не помнила. Он выглядел строгим, но обнимал её за талию. Подпись:

«После свадьбы сестры. Он сказал, что я слишком много улыбаюсь соседям. А как не улыбаться, когда вокруг весна?»

Письма рассказывали историю, которую Т/И никогда по-настоящему не слышала.

«Моя дорогая девочка,

Ты еще молода и не понимаешь, почему бабушка иногда грустит. А я расскажу тебе, когда вырастешь. Я выросла в маленькой деревне под Тэгу. Отец ушёл на войну и не вернулся, мама растила нас одна. Я мечтала стать учительницей, но в семнадцать уже работала на фабрике. Руки вечно в мозолях, а по ночам читала потрёпанные книги при свече.Потом встретила твоего дедушку. Он был серьёзный, надёжный. Сказал, что в Сеуле лучше жизнь. Мы переехали сюда, в этот дом. Я думала — вот оно, счастье. Родилась твоя мама. Потом твой дядя. Я сажала цветы, готовила, чинила всё сама, потому что он много работал. Но счастье... оно тихое. Иногда его почти не слышно.»

Т/И перелистнула. Следующая пачка писем — уже 2000-е. Фотографии цветные, но выцветшие.

На одной — бабушка с маленькой Т/И на руках у вишни. Девочка вся в соке от персиков, бабушка смеётся, вытирая ей щёки. Подпись:

«Мое солнышко. Самое большое счастье в жизни».

«Ты была такой живой. Бегала по району, рисовала мелками на асфальте, спорила со всеми мальчишками. Особенно с этим Чонгуком — он тогда был совсем мелкий, но уже дерзкий. Ты называла его «будущим преступником», а он таскал у тебя карандаши, чтобы ты за ним гонялась. Я смотрела и думала: вот так и рождается жизнь. В шуме, в спорах, в грязи под ногтями.Когда ты уехала...

Здесь почерк становился неровнее.

Когда ты уехала в Париж, дом стал очень тихим. Сначала я думала — ничего, она вернётся на каникулы. Потом — на Новый год. Но ты строила свою жизнь, и я гордилась. Правда. Только по ночам было тяжело. Сидела на этой веранде, которую потом починил Чонгук, и смотрела на пустой двор.

Т/И почувствовала ком в горле. Она достала следующее письмо, датированное тремя годами после её отъезда.

Сегодня упала на рынке. Нога подвернулась. Думала — всё, конец. А парень с татуировками и страшным байком помог дойти до дома. Чонгук. Сначала я испугалась — в районе о нём говорят всякое. Но он принёс сумки, починил кран и остался пить чай. Сказал: «Бабушка, не надо одной таскать такое». С тех пор приходит.Он грубый снаружи. Ругается, курит, но когда думает, что я не вижу — помогает соседским детям чинить велосипеды. Приносит мне лекарства, сидит вечерами и слушает мои старые истории. Рассказывает про свои гонки — глаза горят, как у тебя, когда ты рисовала. Он тоже одинокий, хоть и окружен друзьями. Мать работает допоздна, отец ушёл.Я рассказываю ему про тебя. Он делает вид, что ему неинтересно, но спрашивает: «А она там счастлива?» Я отвечаю — надеюсь. А сама думаю: как бы вы посмотрели друг на друга сейчас.»

Т/И вытерла щёки. Слёзы капали на бумагу. Она перешла к фотографиям последних лет.

Вот бабушка и Чонгук на веранде — он держит миску с фруктами, она показывает ему старый альбом. Он улыбается — настоящей, детской улыбкой.

На другой — он чинит крышу, бабушка стоит внизу с лимонадом. На обратной стороне: «Мой второй внук. Не кровный, но родной».

Последние письма были самыми тяжёлыми.

«Здоровье уже не то. Врачи говорят — сердце. Но я не боюсь. Я прожила счастливую жизнь. Родила детей, вырастила тебя, посадила сад. И нашла ещё одного ребёнка, который нуждался в бабушке не меньше, чем ты когда-то.Чонгук-а говорит, что ты вернёшься. Я верю. А если нет — передай ему через этот дом. Скажи, чтобы не злился на мир. И чтобы увидел в тебе не только парижскую принцессу. Вы оба — огонь и ветер. Вместе можете согревать, а не только жечь.Я оставляю тебе не просто дом. Я оставляю тебе шанс. На прощение. На новую главу. На любовь, которая не боится татуировок, байков и старых обид.Люблю тебя вечно. Даже когда меня уже не будет.

Твоя бабушка.»

Т/И долго сидела на полу, окружённая разложенными письмами и фотографиями.

За окном уже начинало темнеть. Она не заметила, как прошёл весь день. Ни звонков от Чевон, ни шума байка Чонгука.

Она подняла одну из последних фотографий — бабушка, уже совсем седая, улыбается в камеру, держа в руках свежие персики. Рядом, чуть в стороне, видна тень Чонгука у забора.

— Ты всё знала, — прошептала Т/И. — Всё это время.

Она аккуратно собрала всё обратно в шкатулку, но одно письмо оставила сверху — то самое, последнее. Потом встала, подошла к окну и посмотрела на соседний дом.

Свет у Чонгука горел. Он, наверное, тоже сидел один.

Вина, которая жгла её все эти недели, теперь смешалась с чем-то тёплым и новым. Бабушка не просто оставила дом. Она оставила историю. Мост между ними. Между прошлым и тем, что могло быть.

Т/И взяла телефон. Хотела написать Чонгуку — просто «спасибо», или «приходи», или что-то ещё. Но не написала. Положила телефон обратно.

Завтра. Завтра она расскажет ему. Покажет фотографии. Поделится тем, что узнала.

А сегодня она просто сидела в гостиной, которую они вместе отремонтировали, и чувствовала, как бабушка где-то рядом улыбается.

На следующий день Минхо написал утром. Сообщение пришло, когда Т/И пила кофе на веранде и пыталась сосредоточиться на списке дел по дому.

Минхо:

«Привет! Было очень приятно тогда поговорить. Я сегодня заканчиваю пораньше — может, заеду к тебе домой? Привезу персики, как в детстве. Хочу посмотреть, как ты там справляешься с ремонтом, и просто поболтать. Около трёх?»

Т/И улыбнулась. Ответила быстро:

«Приезжай. Буду рада. Только не суди строго за бардак».

Она не стала предупреждать Чонгука. В конце концов, он просто помогает с домом.

Ничего больше.

Чонгук появился около одиннадцати — как всегда, с инструментами и сосредоточенным лицом. Сегодня они планировали закончить проводку в дальней комнате и начать разбирать старый шкаф в гостиной.

Он работал молча, но уже не так отстранённо, как вчера. Иногда бросал короткие комментарии: «Держи здесь», «Не трогай этот провод».

К двум часам они сделали приличный прогресс. Чонгук как раз стоял на стремянке, протягивая новый кабель, когда во двор въехала знакомая серебристая машина.

Т/И вышла встретить гостя. Минхо вышел из машины в светлой рубашке с закатанными рукавами, идеально выглаженных брюках и с пакетом в руках. Улыбка была тёплой, очки слегка блестели на солнце.

— Привёз персики, как обещал, — сказал он, поднимая пакет. — Самые сладкие на рынке. И холодный кофе для тебя. Помню, ты любишь с миндальным молоком.

Они обнялись коротко. Т/И почувствовала лёгкий, приятный запах его одеколона — свежий, дорогой.

— Спасибо. Заходи. Я как раз...

В этот момент из дома вышел Чонгук. Он вытер руки о тряпку, майка прилипла к телу от жары и пыли, на плече — следы побелки.

Взгляд сразу упал на Минхо, на пакет с фруктами, на два стакана кофе в держателе.

— Привет, — спокойно сказал Минхо, кивнув.

— Привет, — ответил Чонгук. Голос ровный, почти нейтральный. Он кивнул в сторону пакета. — Персики. Классно.

Т/И почувствовала, как воздух между ними сгустился. Она быстро предложила:

— Давайте на веранде посидим? Чонгук, ты тоже присоединяйся, если хочешь перерыв.

— Я лучше продолжу, — коротко ответил Чонгук. — Работы много.

Но он не ушёл сразу. Постоял ещё секунду, глядя, как Минхо ставит пакет на столик и достаёт персики. Один особенно красивый он протянул Т/И.

— Попробуй. Тебе всегда нравились именно такие — мягкие, с румянцем.

Т/И взяла фрукт и улыбнулась.

— Спасибо. Ты всё помнишь.Они сели. Минхо начал рассказывать про свою компанию — новый проект по защите данных, как сложно находить хороших разработчиков.

Голос у него был спокойный, уверенный, с лёгким юмором. Т/И смеялась над историей про клиента, который боялся «искусственного интеллекта как в фильмах».

Чонгук не ушёл в дом. Он остался на веранде, якобы разбирая инструменты на соседнем столике. Руки двигались методично, но Т/И видела — он слушает каждый слово. Когда Минхо упомянул Париж и их общих знакомых из галереи,

Чонгук слегка сжал гаечный ключ.

— А ты как здесь? — спросил Минхо у Т/И, кивнув на дом. — Ремонт идёт? Если нужно, я могу прислать своих ребят — у меня есть бригада, которая быстро и качественно делает.

— Не нужно, — ответила Т/И. — Чонгук отлично справляется.

Минхо кивнул с уважением.

— Это хорошо. Редко сейчас такое встретишь.

Чонгук наконец поднял взгляд. Посмотрел прямо на Минхо — не агрессивно, но тяжело.

— Не из вежливости. Просто... нужно.

Повисла короткая пауза. Минхо улыбнулся мягко, без вызова.

— Понятно. Ты молодец. Дом старый, работы много.

Чонгук только хмыкнул и вернулся к инструментам. Но Т/И заметила, как он пару раз бросил взгляд на неё и Минхо — когда они смеялись над какой-то школьной историей, когда Минхо случайно коснулся её руки, передавая кофе.

Чонгук не говорил колкостей, не уходил демонстративно. Он просто стал тише. Работал сосредоточеннее. Когда Минхо предложил помочь «хоть чем-то», Чонгук спокойно ответил:

— Не надо. Я разберусь.

Через сорок минут Минхо начал прощаться.

— Было приятно. Давай всё-таки ужин на этой неделе? Я знаю хорошее место недалеко, с видом на реку. Без обязательств, просто поужинаем и поговорим.

Т/И кивнула.

— Да, давай. Напиши, когда удобно.

Минхо обнял её на прощание — тепло, по-дружески — и уехал.

Т/И вернулась на веранду. Чонгук уже собрал инструменты и стоял, глядя на дорогу, где скрылась машина.

— Ухоженный парень, — тихо сказал он. — Персики, кофе, компания. Всё как надо.

Т/И подошла ближе.

— Чонгук... Это просто друг.

— Я знаю, — ответил он, поворачиваясь к ней. Взгляд был тёмным, но очень спокойным. — И ты имеешь право ужинать с кем хочешь. Я не твой пар... Я никто тебе.

Он сказал это без упрёка. Просто факт. Но в глазах мелькнуло что-то болезненное — как будто он уже представлял, как она вернётся в Париж к таким вот Минхо, а он уедет в Пусан.

Т/И почувствовала острый укол. Она взяла один персик из пакета и протянула ему.

— Возьми. Бабушка всегда говорила, что ты любишь сладкое.

Чонгук посмотрел на фрукт, потом на неё. Взял. Их пальцы соприкоснулись чуть дольше, чем нужно.

— Спасибо, — хрипло сказал он. — Я... в комнату пойду. Проводку доделать.

Он ушёл. Но перед тем, как зайти в дом, остановился в дверях.

— Если поедешь с ним ужинать... будь осторожна. Вечером иногда дождь.

Т/И улыбнулась уголком губ.

— Я знаю.

Чонгук кивнул и скрылся внутри. Т/И осталась на веранде, держа в руках остывающий кофе от Минхо.

В груди смешалось всё: лёгкость от разговора с одним и это тягучее, горячее напряжение от присутствия другого.

Она посмотрела на дом и тихо прошептала по-французски:

— Putain... quel abruti. «Черт... какой же он идиот.»

Но на этот раз в голосе не было злости.

Только нежность.