Глава 7

Чонгук вернулся в район уже глубоко за полночь. Байк он заглушил чуть поодаль, чтобы не разбудить соседей, хотя знал — половина района давно привыкла к его ночным приездам.

Свет в доме Т/И был выключен. Только на веранде тускло горел маленький фонарь, который он сам повесил пару месяцев назад, когда бабушка жаловалась, что темно.

Он стоял у своего забора и несколько секунд просто смотрел на её дом. Тишина. Ни движения, ни звука. И всё равно ему казалось, что она там, внутри, читает эти свои проклятые письма и снова чувствует себя жертвой обстоятельств.

— Хуй тебе, — тихо процедил он и пошёл к себе.

В доме было душно. Чонгук скинул майку, бросил её в корзину и прошёл на кухню.

Мать уже спала — она работала в больнице дневными сменами и ложилась рано. На столе, как всегда, стояла тарелка с едой, накрытая крышкой, и короткая записка:

«Поешь нормально. Не только лапшу. Люблю тебя.»

Он усмехнулся уголком губ, но улыбка вышла горькой. Мать до сих пор пыталась его кормить, будто ему всё ещё четырнадцать.

Чонгук разогрел еду, сел за стол и начал есть механически. Мысли всё равно крутились вокруг одного.

Он вспомнил, как впервые пришёл к бабушке Т/И.

Это было три года назад. Старушка упала на улице, и он просто помог ей дойти до дома.

А потом остался починить кран, потому что она сказала: «Руки молодые, а у меня уже сил нет». С тех пор так и повелось.

Она никогда не смотрела на него как на проблемного парня. Называла «Чонгук-а», кормила, иногда ругала за татуировки и поздние возвращения. А он... он просто приходил. Потому что здесь было спокойно. Потому что здесь его не боялись.

А теперь вместо неё — Т/И.

Чонгук отодвинул тарелку и вышел на маленькую веранду своего дома. Сел на ступеньки, закурил. Сигарета тлела в темноте.

Он думал о том, что через полтора месяца сезон гонок закончится. Команда уже подписала контракты на переезд в Пусан — там были серьёзные спонсоры, нормальный зал для тренировок и возможность выйти на более крупные бои.

Это был его шанс. Вырваться из этого района, где все знают его как «того самого Чонгука», где мать до сих пор переживает каждый раз, когда он уезжает ночью.

Он хотел уехать. Очень хотел.

Но теперь в соседнем доме жила она. И это почему-то бесило его сильнее, чем должно было.

Чонгук затушил сигарету о ступеньку и встал.

— Два с половиной месяца, — тихо сказал он сам себе. — Потом я свалю. А она пусть продаёт этот чёртов дом и возвращается в свой Париж.

Он зашёл в дом, лёг на кровать и уставился в потолок.

Перед глазами снова всплыло её лицо — злое, высокомерное, с этим дерзким взглядом. Как она стоит на веранде с чашкой. Как смотрит на него, будто он — ошибка этого района.

Чонгук перевернулся на бок и закрыл глаза.

— Ненавижу тебя, — прошептал он в темноту.

И сам не понял, насколько это было правдой.

На следующий день Т/И вернулась домой после долгой прогулки и приняла душ.

Вода была едва тёплой, но тело всё равно горело. Тот образ — Чонгук без майки, пот на коже, напряжённые мышцы — никак не хотел уходить из головы.

Она легла на кровать в одной длинной футболке. В комнате было душно. Руки сами собой скользнули вниз.

«Просто снять напряжение, — подумала она. — Давно пора».

Пальцы коснулись себя. Медленно, привычно. Она закрыла глаза, пытаясь представить кого-то другого — спокойного, аккуратного, как Минхо.

Но вместо него в голове тут же всплыл Чонгук. Его низкий голос, когда он шипел ей «принцесса». Как он схватил её за запястье. Как его тело выглядело сегодня на солнце — широкие плечи, татуировки, капли пота, стекающие по прессу.

— Чёрт... — выдохнула она, ускоряя движения.

Она злилась на себя. Очень. «Он — последний человек, о котором стоит думать».

Но тело не слушалось. Образы становились ярче: как он прижимает её к стене, как грубо хватает за бёдра, как смотрит сверху вниз с этой своей дерзкой, злой ухмылкой.

Дыхание стало прерывистым. Она закусила губу, чтобы не издать звук. Пальцы двигались быстрее, ноги слегка дрожали.

Дверь в спальню открылась без стука.Чонгук замер на пороге с ящиком инструментов в руке.

Свет из коридора упал прямо на кровать.Т/И не услышала сразу.

Ещё секунду её тело продолжало двигаться — бёдра слегка приподняты, глаза полуприкрыты, губы приоткрыты.

— Чонгук... — простонала она в третий раз, уже на грани.

И только тогда её взгляд метнулся к двери.

Время остановилось.

Чонгук оцепенел.

Т/И лежала на кровати, футболка задрана до живота, одна рука между ног, вторая сжимает простыню. Глаза широко раскрыты от ужаса.

— Что за... — начал он и осёкся.

На секунду в комнате повисла мёртвая тишина.

Т/И резко дёрнула футболку вниз и села, прикрываясь одеялом. Лицо вспыхнуло так, будто её облили кипятком.

— Ты какого хуя врываешься без стука?! — почти закричала она, голос дрожал от ярости и стыда.

Чонгук всё ещё стоял в дверях. Его взгляд медленно скользнул по её растрёпанным волосам, покрасневшим щекам, смятой постели. Он явно всё понял.

— Я... думал, тебя нет дома, — хрипло сказал он. — Свет был выключен, и я хотел починить кран, пока ты не вернулась.

— Вон отсюда! — Т/И схватила подушку и швырнула в него. — Пошёл нахуй, Чонгук!

Он поймал подушку одной рукой, но не двинулся. На его лице смешались шок, растерянность и что-то очень тёмное, опасное.

— Блядь... — Чонгук уставился в пол. — Скажи, что мне показалось и просто послышалось.

— Убирайся! — Она почти визжала. — Немедленно!

Чонгук сделал шаг назад, но остановился в дверях. Его челюсть была сильно сжата, глаза потемнели.

— Знаешь что? — тихо, почти шёпотом сказал он. — Я всегда знал, что ты стерва. Но чтобы так... это уже слишком.

Он развернулся, но перед тем, как закрыть дверь, бросил через плечо:

— В следующий раз запирай дверь, принцесса. А то я могу подумать, что ты специально.

Дверь хлопнула.

Т/И осталась сидеть на кровати, дрожа всем телом. Стыд, ярость и остаточное возбуждение смешались в такую кашу, что ей хотелось кричать.

Она слышала, как Чонгук быстро вышел из дома, хлопнув входной дверью. Через минуту зарычал его байк — он уехал.

Т/И упала лицом в подушку и глухо зарычала.

— Ненавижу... — прошептала она. — Ненавижу тебя, сука.

Но тело всё ещё помнило его взгляд.И это было самое страшное.

Т/И не выходила из комнаты почти два часа.Она лежала на кровати, уставившись в потолок, и проклинала всё на свете: завещание, этот чёртов дом, Париж, который теперь казался недосягаемым раем, и особенно Чонгука.

Её щёки до сих пор горели. Каждый раз, когда в голове всплывала картина — он в дверях, его тёмные глаза, которые скользнули по её задранной футболке и руке между ног — хотелось провалиться сквозь пол.

«Он видел и слышал. Он всё понял».

Она перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку. Тело всё ещё ныло от прерванного напряжения, но теперь к этому примешивался такой стыд, что хотелось выть.

Хуже всего было то, что она думала именно о нём. О его руках. О его голосе. О том, как он мог бы...

— Заткнись, — прошептала она себе. — Просто заткнись.

Снаружи давно стемнело. Байка Чонгука не было слышно — он уехал сразу после того, как хлопнул дверью. Хорошо. Пусть катится куда подальше.

Она встала, надела шорты и осторожно вышла в гостиную. Шкатулка с письмами лежала на столе, как укор. Т/И села, вытащила следующее письмо — датированное почти годом после её отъезда.

Моя дорогая Т/И,

Сегодня ходила на рынок и купила твои любимые персики. Они были такие сладкие, что я чуть не расплакалась прямо у прилавка. Вспомнила, как ты в детстве ела их и вся мордашка была в соке. Чонгук-а принёс мне тяжёлые сумки, сказал, что «старушке не нужно таскать такое». Хороший мальчик, хоть и выглядит как разбойник.Ты звонила две недели назад, голос был усталый. Не перетрудись там, солнышко. Париж красивый, но дом — он всегда здесь. Я жду.Люблю тебя сильнее, чем вчера.

Бабушка

Т/И сжала письмо в кулаке. «Хороший мальчик». Бабушка писала о Чонгуке так тепло, будто он действительно был частью семьи. А она, родная внучка, даже не знала, что он здесь появлялся.

Вина жгла изнутри.

Вдруг во дворе послышался знакомый рёв мотора. Т/И замерла. Дверь дома открылась — тихо, без обычного грохота.

Она быстро сунула письмо обратно и встала. Сердце колотилось где-то в горле.

Чонгук появился в дверном проёме кухни. Волосы влажные, чёрная майка облепила плечи, на скуле всё тот же старый синяк. Он посмотрел на неё — один короткий, тяжёлый взгляд — и отвернулся к раковине, будто она была пустым местом.

— Ты... — начала Т/И, голос предательски дрогнул. Она кашлянула. — Ты вообще стучишь когда-нибудь?

Чонгук открыл кран, налил себе воды. Руки чуть заметно дрожали.

— Свет не горел. — Голос низкий, хриплый. — Не собирался подглядывать за твоими... личными делами, принцесса.

Т/И вспыхнула.

— Не называй меня так! И не смей делать вид, будто это нормально. Ты вломился в мою спальню!

Он поставил стакан с такой силой, что тот звякнул.

— Твою спальню? Я здесь чинил кран три года подряд, пока ты... — Он оборвал себя, сжал челюсть. — Ладно. Забыли.

— Забыли?! — Она шагнула ближе, скрестив руки, чтобы скрыть, как трясутся пальцы. — Ты видел меня... и теперь просто «забыли»?

Чонгук медленно повернулся. Его взгляд был тёмным, почти опасным. Он обвёл её фигуру глазами — медленно, будто снова видел ту самую картину — и Т/И почувствовала, как по коже побежали мурашки. Не только от стыда.

— Я видел, — тихо сказал он. — И что теперь? Хочешь, чтобы я извинился? Или чтобы я сделал вид, что меня это не завело?

Т/И замерла. Воздух между ними снова стал густым, наэлектризованным.

— Ты... что? — выдохнула она.

Чонгук усмехнулся уголком губ, но улыбка вышла кривой.

Т/И отступила назад, пока не упёрлась спиной в стол. Сердце билось так, что казалось, он слышит.

— Пошёл нахуй, Чонгук. Это была ошибка. Я просто... устала. Стресс.

— Конечно, — протянул он, наклоняясь чуть ближе. Его запах — мыло, моторное масло и что-то тёплое, мужское — ударил в нос. — Стресс. Поэтому пальцы были именно там, где они были.

Она толкнула его в грудь. Он не сдвинулся.

— Ещё одно слово — и я вызову полицию. Скажу, что ты вламываешься и домогаешься.

Чонгук рассмеялся — низко, коротко.

— Домогаюсь? Принцесса, ты сама меня в голове трахала. Я просто имел неосторожность зайти не вовремя. — Он выпрямился, но взгляд остался тяжёлым. — В следующий раз запирай дверь.

Он развернулся и вышел из кухни. Через минуту послышался звук инструментов во дворе — он всё-таки решил починить что-то ночью.

Т/И сползла по столу на пол и обхватила голову руками.

Это лето уже не просто долгое. Оно стало невыносимым.

На следующее утро Т/И проснулась от тишины. Ни молотка, ни шагов. Чонгука не было.

Она облегчённо выдохнула и пошла делать кофе. На столе лежала новая записка — его почерк, резкий, угловатый:

«Кран починил. Не трогай. Вечером встреча по свадьбе у Тэхена. Чевон просила привести тебя.»

Ни «пожалуйста», ни «принцесса». Просто факт.

Т/И смяла записку, но выбросить не смогла. Сунула в карман.

День прошёл в уборке дома. Она разбирала вещи бабушки, выбрасывала старые газеты, протирала пыль. Каждый предмет вызывал воспоминания.

Вечером, когда солнце начало клониться к закату, она нехотя собралась и пошла к дому Тэхена — небольшому, но ухоженному, через три улицы.

Компания уже была там. Чевон сразу кинулась обнимать.

— Наконец-то! Мы уже начали планировать девичник. Будет круто, с караоке и выездом за город.

Тэхен улыбнулся Т/И, а потом кивнул в сторону Чонгука, который стоял у окна с бутылкой пива.

Чонгук посмотрел на неё. Один раз. Долго. Потом отвернулся и продолжил разговаривать с Намждуном.

Весь вечер они старательно делали вид, что друг друга нет. Когда обсуждали, кто за что отвечает на мальчишнике и девичнике,

Чевон хитро улыбнулась:

— Т/И и Чонгук, вы же шафер и подружка невесты. Может, вместе организуете что-то общее? Типа совместной игры или подарка.

— Нет, — одновременно сказали они.

Все засмеялись. Джун хлопнул Чонгука по плечу:

— Вы либо поубиваете друг друга, либо поженитесь раньше этих двоих. Ставлю на второе.

— Заткнись, — буркнул Чонгук.

Т/И только закатила глаза.

Когда все начали расходиться, Чонгук вышел на улицу первым. Т/И задержалась, чтобы помочь Чевон убрать посуду. Когда она наконец вышла, он стоял у своего байка, будто ждал.

— Подвезу, — коротко сказал он.

— Я дойду пешком.

— Уже темно. И ты в шортах. Не спорь.

Т/И хотела отказаться, но ноги действительно гудели после целого дня на ногах. Она нехотя села позади. Руки пришлось положить ему на талию. Ткань майки была тёплой. Под ней чувствовались твёрдые мышцы.

Байк рванул. Ветер бил в лицо, и Т/И невольно прижалась ближе. Чонгук напрягся, но ничего не сказал.

У дома он заглушил мотор. Она слезла, не глядя на него.

— Спасибо, — буркнула.

— Не за что. — Он помолчал. — Насчёт вчерашнего... Я не расскажу никому. Не в моём стиле.

Т/И кивнула, не поворачиваясь.

— И... я не думал, что ты... — Он выругался тихо. — Ладно. Спокойной ночи, принцесса.

Он уехал.

Т/И стояла у калитки ещё долго. В груди было странно — не только стыд. Что-то горячее, тревожное и... приятное.

Она зашла в дом, села за письма и достала самое последнее — написанное за месяц до смерти бабушки.

Дорогая моя Т/И,

Я чувствую, что скоро устану. Но не переживай. У меня есть Чонгук-а. Он хороший. Сердитый, но добрый. Напоминает мне тебя — тоже упрямый. Если вы когда-нибудь встретитесь снова, постарайся увидеть в нём не только татуировки и байк. А он пусть увидит в тебе не только «принцессу».Вы оба — мои дети. По-своему.Возвращайся домой, солнышко. Хотя бы ненадолго.Люблю тебя вечно.

Бабушка

Т/И заплакала. Впервые по-настоящему, навзрыд.

Это лето только начинало ломать их обоих.