Вспышка в темноте

Завернувшись в огромный бомбер Тома, который до сих пор хранил его тепло, я нехотя побрела за ним вглубь подвала. Каулитц уже вовсю орудовал своим телефонным фонариком, подсвечивая самые темные углы за старыми стеллажами.

— Смотри-ка, что тут у нас, — раздался его глухой голос откуда-то из-за огромного шкафа с надписью «Архив 1994».

Я протиснулась следом за ним через узкий проход и буквально замерла от удивления. Мы оказались в небольшой скрытой нише, которую не было видно от входа. Судя по всему, это было секретное логово нескольких поколений школьных прогульщиков.

Там стоял колченогий, но вполне крепкий кожаный диван, накрытый потрепанным пледом. Рядом громоздился низкий журнальный столик, сколоченный из ящиков, а на нем — старая пепельница и пара исписанных маркерами журналов. Но самым интересным было не это. Том с победным видом потянул за край деревянную половицу под диваном. Внутри оказался тайник.

— Ну надо же, — Том присвистнул, доставая из темноты пыльную, но запечатанную бутылку вишневого ликера и пачку сигарет. — Кажется, выпускники прошлого года оставили нам королевский подарок.

Он без церемоний устроился на диване, закинув ноги на столик, и ловко зубами сорвал пластиковую крышку с бутылки. Сделав глоток, он поморщился, а затем протянул бутылку мне.

— Будешь? Или правильные девочки не пьют из горла в запертых подвалах? — в его глазах снова зажглись привычные насмешливые искры.

— Я не правильная девочка, Каулитц, и ты это прекрасно знаешь, — я выхватила бутылку у него из рук и сделала приличный глоток. Сладкая, обжигающая жидкость мгновенно разлилась по телу, прогоняя подвальный холод.

Я села на противоположный край дивана, поджав под себя ноги. Куртка Тома уютно колыхалась вокруг меня. Какое-то время мы молчали. Слышно было только, как Том щелкает зажигалкой, и в темноте загорается слабый огонек сигареты. Пахло сладким табаком и вишней. Напряжение между нами никуда не исчезло, но оно трансформировалось во что-то другое. Вязкое, тяжелое.

— Слушай, Каулитц, — нарушила я тишину, крутя в руках бутылку. — А из-за чего мы вообще так яростно грызем друг друга? Ну, если честно. Без этой твоей защитной ухмылки плохиша.

Том медленно выпустил струю дыма вверх, глядя на мигающую под потолком лампу. На секунду мне показалось, что он проигнорирует вопрос, но ликер, видимо, подействовал и на него.

— А ты сама не помнишь? — он повернул голову ко мне, и его взгляд стал серьезным. — Прошлый год. Конец осени. Мы тогда только-только собрали Tokio Hotel и готовились к первому серьезному выступлению в городском клубе. Я торчал на репетициях сутками. А потом кто-то пустил слух по всей школе, что наши треки — это дешевая попса под фанеру, а я вообще не умею играть на гитаре.

Я нахмурилась, вспоминая те дни.— И ты подумал на меня?

— Мне сказали, что это твоих рук дело, — Том горько усмехнулся, стряхивая пепел прямо на пол. — Что ты трепалась об этом в раздевалке. Пацаны тогда надо мной знатно посмеялись. Я всю неделю из рук гитару выпустить не мог, пальцы в кровь стирал, чтобы доказать, что это не так. С тех пор я пообещал себе, что не дам тебе спокойно дышать в этой школе.

Я уставилась на него с открытым ртом. Вся моя дерзость куда-то испарилась, уступая место искреннему шоку.

— Ты полный кретин, Том, — тихо, но твердо сказала я. — Да, я считаю тебя высокомерным придурком. Да, ты меня бесишь. Но я никогда, слышишь, никогда не опускалась до крысиных сплетен за спиной. Если я хочу сказать, что твоя музыка дрянь — я говорю это тебе в лицо. Как в тот раз с басами. Те слухи пустила Мила из параллельного, потому что ты жестко отшил её на глазах у друзей. Об этом вся школа знала, кроме тебя, судя по всему.

Том замер с сигаретой у самого рта. Его пальцы едва заметно дрогнули. Он пристально вглядывался в мое лицо, пытаясь найти хоть каплю лжи, но я смотрела на него прямо и открыто.

— Черт... — наконец глухо выдохнул он, роняя голову на спинку дивана и закрывая глаза рукой. — Значит, весь этот год... мы устроили войну из-за того, чего ты даже не делала?

— Получается, так, — я сделала еще один глоток ликера и протянула бутылку ему. — Ты воевал со своим собственным эго, Каулитц.

Том забрал бутылку, наши пальцы на секунду соприкоснулись, и по моей коже пробежал странный электрический разряд, никак не связанный с холодом подвала. Он сделал глубокий глоток, а когда опустил бутылку, его ухмылка вернулась, но теперь она была какой-то другой — более мягкой, почти теплой.

— Ну... по крайней мере, теперь мне не нужно придумывать причины, почему я так сильно хочу тебя побесить, Аврор, — тихо протянул он, пододвигаясь по дивану чуть ближе ко мне. — Теперь это просто дело привычки.