Глава 23. 5 апреля, четверг, 15:28. Алиса

Все это время я жила с болью внутри, а сейчас она исчезла, оставив лишь пустоту. Я стою на обрыве в лесу, где несколько недель назад мы с друзьями праздновали мой день рождения, а сейчас разрушилось все это. Ни друзей, ни цели, ни желания жить.

Да, я сражалась с чем-то, стремилась обыграть смерть, забрать у нее отца, отвоевать прошлое, но сейчас кажется, что это было не больше, чем глухие удары в огромную крепость. Я думала, что это стена, которую получится проломить. С большим трудом и, жертвуя всем, я выдалбливала маленькие кирпичики, а оказалось, что все это иллюзия.

...Наверное, мама обо всем догадалась, когда вернулась с бесцельного похода в приемную и увидела меня с опухшими от слез глазами в кровати. Она поискала взглядом Варю и Матвея, но никого не нашла, а я так старательно притворялась спящей, чтобы ей проще было мне поверить.

Из больницы меня выписали на следующий день. Я успела заглянуть в палату к Алексу и ещё больше убедиться в словах друзей (или бывших друзей, не знаю). Он тревожно спал, лицо впало, а на руке, выглядывавшей из-под простыни, краснел огромный овал иссушенной плоти. Не понимаю, зачем он это сделал, зачем он спас меня, пострадав сам, зачем сейчас лежит здесь из-за моей навязчивой мечты?

Я опустилась на колени сбоку от его кровати, осторожно провела пальцами по его руке и посмотрела в глаза, пусть и закрытые. Ощущение, что мы прошли вместе несколько лет, а ведь начали общаться лишь пару недель назад. Странно, что он так внезапно появился рядом в самый нужный мне момент, и так старательно помогал на каждом этапе поисков — никогда не осуждал мои эмоции, находил, что сказать, когда, казалось, я обречена была на отчаяние.

А ведь он наверняка тоже с чем-то сражался, и тоже предпочитал проходить это в одиночку, как Варя и Матвей. Такое чувство, что на мне были черные очки вместо розовых, из-за которых я не замечала, что происходит вокруг, не замечала, что все мои близкие страдают, причем во многом из-за меня.

Врач постучал в дверь палаты ровно в тот момент, когда две моих слезинки упали Алексу на рану. Пора было прощаться.

— Мне жаль, — еле слышно прошептала я. — Спасибо за все.

Дома я не могла найти себе места — все казалось чужим, в каждой вещи, в каждом метре я чувствовала дыхание той потерянной девочки-разрушительницы, которая сломалась сама и ломала близких ей людей. Поэтому я сбежала в единственное место, которое могло мне помочь.

И вот я здесь — в лесу, где еще чувствуется след, что оставил папа, откуда виден дом, что он построил. Если закрыть глаза, то можно вспомнить и его самого, и себя, и маму — счастливых.

По крайней мере, я надеялась на это. Но сейчас я обнаружила, что у меня не осталось этих хороших воспоминаний, в которых можно утонуть и отвлечься хоть на какое-то время. Перебираю в голове все моменты, когда я чувствовала себя по-настоящему хорошо, и понимаю, что все они чем-то омрачены.

Воспоминания из детства? Потеря папы.

Время с мамой? Наше одиночество и отпечаток горя.

Дружба с Варей? Ее грубость, закрытость и жестокость.

Песни Матвея? Боль в семье, о которой я не додумалась его спросить.

Мой последний день рождения и подаренная им надежда? Разочарование от того, что она оказалась пустой и ложной. Стыд от того, к чему она привела.

В тяжелые моменты своей жизни я так любила переноситься в другой мир и мечтать о своем островке комфорта, в котором я смогу забыть о проблемах. Я представляла себе жизнь, какой она была бы, если бы я была нормальной. Я снова и снова прокручивала в голове избранные воспоминания. Я улетела в другие вселенные, где я взрослая, где все хорошо...

А теперь, когда я пытаюсь придумать, как отвлечься от вопросов, что мне надо решить, я не могу сделать ничего. Какую бы картинку из банка избранных воспоминаний не захватывало мое сознание, черные языки боли успевали добраться до них раньше и перекрасить их в пепельный цвет, лишить тех приятных эмоций, что они давали мне до этого.

Поэтому я сижу и делаю то единственное, что делать пока не разучилась — рисую. Папка с моими несчастными картинами, спасенными из пожара вместо частицы моей души, лежит у меня на коленях — ее ценность теперь измеряется не в возможности найти папу, а в том, сколько жертв пришлось принести ради ее создания.

Мои руки в синтезе с карандашом сами по себе чертят линии того образа, что предстал в моем последнем сне в больнице. На самом деле, мне очень хочется верить, что это был именно сон, потому что он был самым реалистичным за все последнее время.

Окно.

Знакомый мужчина, сидящий на подоконнике. Незнакомая злая улыбка.

Внезапная мысль о том, что он виноват в том, что оставил меня... Раньше я слишком старательно задвигала ее назад.

Но... что, если это правда так?

Я нашла доказательства тому, что он вернулся в наш город. Так почему он не вернулся ко мне? Почему он ожил, но не для меня? А что, если он и не умирал? А что, если я всегда была ему не нужна?

Ведь, если все так, то... и поиски эти глупые никому не нужны.

Я смотрю на трагичную и хаотичную картину того кошмара, а в следующее мгновение набираю сообщение друзьям: «Вы правы. Мне жаль, что так вышло. Нам правда стоит забыть о прошлом и начать жить своими жизнями».

На глаза набегают слезы, поэтому я резко поднимаюсь с обрыва и бреду по лесу, не понимая, зачем я вообще продолжаю двигаться.

Как теперь дальше жить, а главное — для чего?

Ветка бьет по лицу, раздраженно ее убираю.

Что делать с друзьями, как себя вести с ними теперь, как смотреть им в глаза после всего?

За ноги цепляется кустарник, пинаю его со злобой.

Как можно просто вернуться в школу после этого ужасного пожара, как можно просто находиться дома, зная, что там мог быть отец, как можно думать об уроках после целого расследования, что я устроила?

Запинаюсь о вылезший из-под земли корень и чуть не падаю, но срываюсь на бег.

Для чего были все эти рисунки, все эти дурацкие сны, которые казались такой правдивой и реальной разгадкой исчезновения отца? Почему я помнила каждый из них наизусть, почему неосознанно сразу же брала в руки бумагу и карандаш, чтобы запечатлеть? Ощущение, будто это желание было встроено в меня на клеточном уровне, что это моя естественная часть души, что рисование для меня — словно воздух, которым я живу.

Каждая маленькая мысль — сильное движение руками, раздвигающее листву, каждый маленький вопрос — смена направления по этому нескончаемому лесу-загадке, хранящему ответы, нужные мне, но безнадежно молчаливому, недовольному, что он и так раскрыл слишком много для меня.

Но когда я пробую сделать еще один шаг, пробую выбраться из этой чащи, лес словно ополчается против меня — сзади больно ударяет ветка, снизу бросается под ноги какая-то коряга, а уйти в сторону не дает камень. И я падаю — опускаюсь в этот глубокий и загадочный мир деревьев, занимающий слишком много места в моей истории. Лес радостно обнимает меня, как заблудшую дочь, трава касается всей одежды, а лепестки случайных цветков еще через мгновение овладевают моим сознанием.

И я вижу еще один сон.

***

Нетронутые людьми деревья свысока смотрят на влюбленную парочку — у девушки платком завязаны глаза, но она уверенно идет за парнем, держащим ее руку.

— Ты обещал родителям не похищать меня, — смеется она.

— Мне кажется, они догадываются, что рано или поздно я все же нарушу это обещание, — улыбается в ответ он.

Девушка поворачивает голову из стороны в сторону, старательно прислушивается и радостно вскрикивает:

— Это наш лес! Мои знакомые деревья разговаривают со мной!

— Не раскрывай мой сюрприз раньше времени, любовь моя, мы почти пришли! — наигранно сердится молодой человек.

Его спутница слегка краснеет, но дальше идет молча и покорно. Он заботливо раздвигает заросли, помогает ей переступить через камни и обходит стороной меня, лежащую под деревом. Я встаю, иду за ними, но не чувствую своих ног. Оборачиваюсь — и вижу себя по-прежнему с краю тропинки, с тонкой струйкой крови на лице и закрытыми глазами.

Между тем парочка подошла к обрыву. Он гораздо больше, чем я привыкла, будто бы стал ближе к воде, там нет лестницы, что мы приносили... Зато у спуска к нему стоит большой мольберт с картиной, на которой нарисована эта девушка и этот парень в подвенечных нарядах. Позади них плещется море, обнимая песчаный берег. Прямо в него упирается тонкая и воздушная венчальная арка, украшенная теми же белыми цветами, что в руках Евы. Ветер треплет ткань ее прекрасного белого платья, струящуюся по фигуре. Рубашка Петра, такая же легкая, еле прикрывает сердце, стремящееся вырваться из груди от счастья. Улыбки влюбленных сияют ярче, чем солнце.

Я обгоняю молодых людей и подхожу вплотную к полотну. Замечаю резкие линии карандаша, перекрытые красками, легкие тени, как я любила делать, угловатость фигур, но объемность пространства — обычные черты моих рисунков.

— Ну что, ты готова? — парень ставит девушку прямо перед мольбертом. — Я сниму тебе повязку, но не открывай глаз, пока я не скажу, хорошо?

— Если честно, я думала, что ты не можешь быть еще больше интригующим и загадочным, но, видимо, можешь. Хорошо, я жду!

Освободив лицо любимой от платка, молодой человек поколебался секунду, а потом отошел за нее и достал какую-то коробочку из кармана.

— Ну? Ты там еще не сбежал? — хихикнула девушка.

Он резко выдохнул и произнес:

— Открывай.

И в этот момент, когда еще ничего не успело произойти, когда она всего лишь открыла глаза и начала щуриться от непривычного света, а он опустился на одно колено сзади нее, я поняла, что начинаю свою историю именно с этой секунды.

Прошло еще несколько мгновений, прежде чем она увидела картину и поняла, что это она нарисована на ней. А потом — что на ней изображено самое главное событие, что поделит ее жизнь на «до» и «после».

— Петр, это так красиво, я...

Она повернулась и начала осознавать, что ее парень делает ей предложение. Он стоял на одном колене, протягивал ей открытую коробочку с кольцом и улыбался той искренней и счастливой улыбкой, которую я так любила и хранила в памяти. Улыбкой, не имеющей ничего общего с той, что приснилась мне вчера.

— Ева, ты самое лучшее, что случалось в моей жизни. Я чувствую... нет, знаю! Что у нас с тобой великое будущее, что именно ты — та самая, и я хочу провести с тобой каждую минуту каждого своего дня. Я хочу, чтобы ты родила нам детей, дочку, сына, и чтобы мы вместе их воспитывали. Я мечтаю просыпаться с тобой, готовить тебе, работать вместе с тобой, совершать научные открытия вместе, засыпать с тобой. Я мечтаю написать для тебя еще сотню таких картин и даже лучше. Я мечтаю, чтобы ты всегда была счастлива! Я люблю тебя. Ты выйдешь за меня?

По щекам девушки текли слезы от счастья, а по моим — от того, что это никогда не сбудется. Наверное. Но она этого еще не знает, поэтому отвечает:

— Да, да!

Они бросаются друг другу в объятия, и я отворачиваюсь. Что-то внутри меня требует, чтобы я это как-то остановила, помешала этому и спасла их обоих от горя... Но кто я такая, чтобы играть со временем?

Каждый раз в своих снах я пыталась изменить ход времени и каждый раз приходила к тому, что это невозможно. Я должна быть благодарна за дар хотя бы быть в разных участках времени.

Я подошла ближе к картине и провела рукой по ней. Так значит, папа рисовал. Более того, он был очень хорошим, талантливым художником. Ладно, это многое объясняет, но создает еще больше вопросов. Когда я повернулась лицом к родителям, они смотрели в упор на меня так, что я даже немного испугалась, вздрогнула и отшатнулась. Их лица были такими беззаботными, счастливыми, ни одной морщинки, лишь глубокая любовь в глазах, а в сердце — нет рубцов, там было место для великих планов.

— Ты правда сделал это для меня?

— Ты даже не представляешь, сколько времени и сил я уделил ей.

— Она так похожа на тебя. Сразу видно, что ты вложил в нее свою душу.

— Она похожа на нас. Она всегда будет частью нашей истории. А может, однажды станет даже чем-то большим.

Я отошла в сторону, но их взгляд остался сосредоточен на картине. Что бы я ни думала, это не было реальностью.

Мои сны всегда заканчивались сами по себе, и если бы это был сон, я уверена, он закончился бы здесь. Такой идеальный, счастливый конец, который опять оставил бы меня в еще большем неведении, смотивировал идти рисовать, бросаться в поиски. Но, во-первых, я устала, я дала себе обещание выбраться из этого омута, даже если я близка к какой-то разгадке. А во-вторых, это был не сон.

Напомню, мое тело все еще лежало в обмороке из-за удара под деревом, а я все еще была здесь. И, раз ничего не реально по-настоящему, то я хотела узнать продолжение этой истории, о которой мне никогда не рассказывали. Поэтому я сделала единственное, что пришло мне в голову — побежала вниз с горных массивов леса туда, где в будущем будет мой дом.

Внезапно за спиной будто выросли крылья, я стала парить над землей, и тогда я сменила маршрут. Разбежалась со всех ног и бросилась с обрыва, отчетливо понимая, что полечу.

И я полетела.

Внизу разворачивались волны стихии, сверху с невероятной быстротой сменяли друг друга облака, солнце и луна, где-то проплывали лодки, пробегали люди. В лицо дул сильный ветер, который и направлял меня. Но когда в глаза брызнуло несколько капель воды, я зажмурилась, а через мгновение очнулась около своего дома.

Папа в шортах и легкой футболке держал в зубах кисть, а другой наносил какие-то линии на мольберте. Мама сидела неподалеку, одной рукой переливая жидкости между колбами, а другой — яростно делая какие-то пометки. Дом уже стоял за их спинами.

Я покачала головой и снова взмыла вверх, пролетела несколько кругов вокруг этого строения, и вернулась обратно.

На этот раз мама сидела с малышкой на руках, никаких колб не было, а на белом полотне мольберта девочка водила ладошкой, сначала макая ее в краски. Отец возился с курицами на заднем дворе.

Я покачала головой, опять взлетела выше, бросилась нарезать круги от дома до леса, от дома вниз к реке, и обратно. Мимо меня проносились образы, как этот несчастный мольберт двигается все дальше в угол, как на улыбке отца появляется все больше морщин, как колбы спрятались куда-то в другое место. Отец исчез, на время все замерло, дом оживал все реже и реже, в один момент все из него уехали. Несколько раз все те же лица возвращались, но это было слишком коротким мгновением.

А потом я увидела себя, рисующую окно и злого мужчину.

— Нет! Я хочу узнать, что было дальше!

Я сильнее замахала крыльями, устремляясь в будущее, или прошлое, хоть куда-нибудь... но они исчезли, и я камнем полетела в реку. Совсем как отец в моих кошмарах. А когда волны радостно приняли меня в свои объятия, я очнулась под тем злополучным деревом.

17:03

Кажется, будто все изменилось. Будто тот факт, что во мне течет кровь настоящего художника, все изменил. Показал, что вся моя жизнь — не череда случайных событий, а путь из тех ступенек, что должны привести меня к цели.

Мне срочно надо было с кем-то поговорить. Мама была на работе, друзья от меня отвернулись, поэтому я вспомнила, от кого отвернулась я сама. И, поскольку друзья мне были отчаянно нужны, я отправилась исправлять свою ошибку.

— Простите, можете позвать или провести меня к хозяину заведения, пожалуйста? Он меня ждет.

Я с улыбкой обратилась к официанту в кафе и села за привычный и родной столик в ожидании ответа. За все годы, что мы провели здесь, кажется, ничего не изменилось. Все те же коричневые стены, аккуратный и эстетичный декор, сухоцветы, фотографии, приятная музыка...

Внезапно она прервалась, чтобы пригласить тишину, слегка заглушаемую чужими разговорами. Но и те через пару мгновений умолкли в предвкушении. Казалось, все вокруг знали, что будет дальше, а я была случайным прохожим, который оказался здесь по ошибке и явно был лишним.

Но потом я услышала легкий перебор гитарных струн. И увидела его.

Матвей за последние несколько дней избавился от синяков на руках, но не от мешков под глазами и потухших глаз. Правда, это не было так заметно, потому что он сконцентрировался на своем инструменте и песне, отдавая ей всего себя, утопая в чувствах, которые она в нем обнажала:

Вспомни тот день, который нам открывался с мыса

Ярким пятном над морем восход

И все, что я должен видеть — маленький глупый смысл

Когда-нибудь я продолжу полет.

Взгляды практически каждого посетителя кафе были прикованы к моему брату, но я сама заметила это далеко не сразу. Его голос был магнитом, его любовь к музыке — одержимостью, его песня сейчас — Вселенной, в которую он пригласил каждого, кто слышал его.

Во время инструментального перебоя Матвей лишь на секунду поднял глаза от струн и заметил меня. Я попыталась улыбнуться, но он еле заметно покачал головой и вернулся к игре.

— Правда, замечательно играет? — услышала я шепот прямо за своей спиной.

Испуганно обернувшись, я заметила Павла, который поднес палец к губам и показал рукой на дверь своего кабинета. Я осторожно прошла за ним, нехотя вырываясь из мира музыки брата.

— Да, он талант. Спасибо вам большое, что приютили его, — сказала я уже в кабинете хозяина заведения.

— Тебе-то за что благодарить, ты здесь ни при чем. Я заметил его на улице и не смог остаться в стороне. В конце концов, выручке кафе это тоже очень помогло, а еще оживило дни моей мамы. Она сразу попросила меня выделить ему комнату в нашем доме, как только увидела его.

Мужчина напряженно всматривался в окно, сжимая руками подоконник. Я подошла к нему, не в силах оставаться наедине с щемящим чувством боли и стыда внутри.

— Послушайте, мне правда, очень жаль, что так вышло с вашей мамой. Я правда виню себя за то, что тогда не помогла вам, не сделала того простого, что могла. Я могу исправиться?

Как только я произнесла эти слова, в воздухе повисло напряженное молчание. Как бы тяжело мне ни было признавать свою ошибку, ждать ответа было еще сложнее. Павел тяжело вздохнул, но не ответил.

— Пожалуйста. Я очень хочу познакомиться с человеком, который знал моего папу до того, как все изменилось, до того, как мы все потеряли. А еще я знаю, какого это, когда рядом нет человека, который нужен прямо сейчас. Я больше не хочу быть слепой к проблемам людей вокруг меня. Не хочу делать себя единственным центром жизни.

На этот раз хозяин кафе повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза, не разжимая челюстей.

— С чем же тебе пришлось столкнуться, девочка? — произнес мягкий женский голос позади меня.

И снова я обернулась через плечо, и снова была поражена. В дверях стояла низкая пожилая женщина, на вид лет 60-70. В ее глазах лучилось добро и понимание, хотя на лице еще отображались следы долгой борьбы с болезнью в морщинах и еле заметных пятнах. Ее руку поддерживал Матвей, точно так же, как и я, застывший в изумлении.

— Ну чего вы все замерли? — рассмеялась женщина, и направилась к большому креслу около окна. — Я стараюсь не пропускать концерты этого чудесного мальчика, а тут оказалась ты. Что ж, кажется, нам действительно нужно поговорить. Паша, Матвей, дорогие, не хотите что-нибудь обсудить за пределами этого кабинета?

Хозяин кафе словно ожил и подошел обнять маму.

— Только не сильно долго. Тебе это не полезно.

Женщина кивнула, и Павел вместе с моим братом вышел. Я осталась наедине с доброй старушкой.

— Ну, чего же ты стоишь? Кресло напротив меня давно уже ждет тебя. Кстати, я Надежда. А ты, должно быть..?

Я улыбнулась. Рядом с ней боль уходила, все казалось не таким уж и трудным, а для неловкости не оставалось места.

— Алиса, — сказала я, усаживаясь рядом с ней.

— Какое чудесное имя.

Надежда наклонилась, чтобы пожать мне руку, и я увидела крестик, который вылез из-под ее одежды. Маленький такой, золотой и изящный.

— Как ваше здоровье? — начала я.

— О, все прекрасно. Я уверена, что я здорова, это просто врачи не верят в это. Для меня неважно, как скоро я пойду на небеса — важно успеть исполнить свое призвание здесь.

— Окей, тогда я хотела попросить прощения...

— Дорогая, перестань. Ты ведь правда мне ничего не должна была. Сын наверняка не так передал мое пожелание. Да, я хотела увидеть кого-то из твоей прекрасной семьи, но не считала, что это твоя обязанность.

Не зная, куда деться и что говорить дальше, я уставилась на свои руки. Сжала их в кулаки и прохрустела пальцами.

— Кажется, из нас двоих помощь больше нужна тебе, не правда ли?

Я слабо кивнула.

— Каким был мой папа? Вы можете рассказать?

Женщина задумалась.

— О, я помню его лучезарную улыбку, громкий смех, а еще горящие глаза, полные любви, которыми он смотрел на твою маму. Как она, кстати? Давно ее не видела.

— Вроде нормально. Много работает.

— Ох, эта работа... Помню, как твои родители постоянно обсуждали, как они хотят изменить мир. Он все увлеченно говорил про картины, а Ева мечтала создать научное открытие...

В моей голове мгновенно возникли картинки, как мы сидим за нашим столом в кафе всей семьей, не переставая ни на секунду говорить о глобальных планах.

— Мне так хочется испытать это на себе, пережить это в настоящем, а не держаться за воспоминания прошлого. Я устала бегать за призраками, Надежда. Все от меня отвернулись. Мама тоже не поддерживает эту идею. Я не знаю, что делать, не понимаю, кто я. Кто я без этих поисков? Кто я без своих друзей? Каким будет мое будущее, если я не знаю прошлого? Если не могу с ним разобраться?

Я говорила и говорила, потому что не могла остановить этот поток, вырывающийся из черной дыры боли внутри меня. Чувствовала, как покраснели и стали стеклянными глаза, как напряжение захватило каждую клеточку моего тела.

Надежда остановила это, осторожно приподнимая мой подбородок двумя пальцами, чтобы я посмотрела на нее. В уголках ее голубых глаз собрались морщинки.

— Тебе не нужно никуда бежать, дорогая. Все, чего ты ищешь, все, что тебе нужно — уже здесь, — и она прикоснулась туда, где билось мое сердце. — Глубоко внутри ты понимаешь, что все ответы уже есть. Кто ты? Ты — огонь, который зажжет людей своим искусством. Ты — бриллиант, каждая грань которого прекрасна и по-своему важна. Ты — уникальная роза, которая способна наполнить все вокруг своим благоуханием. Ты — любовь. И любовь — главное в этой жизни.

Слезинка все же нашла выход и скатилась из моих глаз, но взгляд ни на секунду не смещался с Надежды. Она положила свои руки на мои, спокойно их поглаживая.

— Ты уже на верном пути, девочка. Все будет хорошо. Все уже хорошо — тебе нужно просто прийти к этому. Что, если ты ищешь не того папу, к которому привыкла? Не того, фотографию которого ты хранишь в медальоне? Что, если ты ищешь на самом деле того Отца, Который будет любить тебя, верить в тебя, будет рядом с тобой всегда? Который станет для тебя Другом? Который будет всегда тебя утешать, поднимать с колен и расправлять крылья за твоей спиной, принимать такой, какая ты есть?

Я отчаянно закивала, уже не сдерживая слез. Женщина раскрыла свои руки, приглашая сесть в ее объятия. А я была слишком измучена, чтобы думать об условностях. Уже через секунду я рыдала у нее на груди, а она поглаживала меня по спине.

— Тише, тише, моя дорогая... Все правда будет хорошо. Все обязательно наладится. Так будет не всегда. Тише, котеночек...

Когда громкость моих всхлипываний и рыданий немного убавилась, она продолжила:

— Знаешь, что тебе нужно? Тебе нужна надежда. Чистая, искренняя надежда. Нечто непоколебимое. Нет, не я, — рассмеялась Надежда. — Но ты должна прийти к ней сама. Для меня такой надеждой стал Отец. Наш Небесный Отец, — я еще раз заметила ее крестик, но уже гораздо ближе. — Потому что главное, чему Он учит меня, что дает мне и каждому из нас — любовь.

На несколько минут она замолчала. Утихла и я. Слезы теперь беззвучно прокладывали дорогу из моего сердца к моим устам, вырываясь из плена ужасной черной дыры. Да и она сама, казалось, становилась меньше.

— У меня есть для тебя подарок, — произнесла женщина.

Она осторожно подвинула меня, достала из кармана бумажку и протянула мне.

Это была афиша с приглашением на выставку картин нового художника в галерее искусств.

— Возможно, это станет твоим ключом.

Я крепко прижала бумажку к сердцу и кивнула, не в силах выразить всю глубину благодарности, что у меня была. Шла сюда, чтобы помочь ей, а оказалось, что она — спасение для меня.

— Храни свое сердце, девочка. Больше всего на свете.

20:37

— Мам, ничего не хочешь сказать?

Я тихо распахнула дверь нашей квартиры, осторожно и медленно вошла, все еще пытаясь осознать то, что увидела, понять, как это повлияет на все. В лесу я успела нарисовать еще один рисунок — тот же самый портрет, что увидела во «сне», но лишь карандашом. У меня была теория, но мне нужно было подтверждение от мамы.

Она, как обычно, сидела и работала над чем-то в компьютере, окруженная записями. Снова что-то, связанное с сывороткой?

Когда я попыталась заглянуть ей через плечо и все равно ничего не поняла, она непонимающе обернулась в ответ на мою фразу:

— А что я должна тебе рассказать, солнышко?

— Я знаю, что папа был художником. Что произошло?

Знаю, я сразу ринулась в бой, но я больше не могла терпеть. Знаю, мама такого не заслуживала — она всегда была рядом со мной, никогда не отворачивалась, хоть и могла уходить в себя. Но мне жизненно необходимо было знать ответ на свой вопрос.

Мама широко открыла глаза и внимательно осмотрела меня. Наверняка заметила отпечаток леса и след от крови из-за удара, и это все ей объяснило. А может, она догадывалась, что однажды этот момент придет, и просто смирилась с тем, что он произошел именно сейчас — я не знаю. Важно лишь то, что она без слов встала и направилась к дальнему шкафу в ее комнате. Там, на самом верху, куда могла достать только она, и то, если встанет на стул, она откопала среди груды обычных вещей скрученные в тубусы холсты и протянула их мне.

Как зачарованная, я опустилась на пол и начала осторожно открывать один за другим, обнажая очередной сюжет, когда-то оживший в сердце папы и перенесенный на бумагу. Я дрожащими руками скользила вдоль его линий — моих линий, вдыхала аромат, который сохранили в себе полотна, прижимала к себе каждую картину.

А в это время мама начала говорить:

— Он уже писал, когда мы познакомились, но я стала его музой, благодаря которой его творчество перешло на новый уровень. Я подарила ему эти материалы, а он дарил мне свою душу в сюжетах, что запечатлял. Уверена, он передал свой талант тебе, потому что ты унаследовала его любовь к принципу «пишу все, что вижу, что касается меня». Тебя тянуло к краскам с самого рождения, и вначале вы даже писали что-то вместе.

Она замолчала, улыбаясь каким-то воспоминаниям.

— Мы работали вместе в лаборатории, но из-за твоего рождения мне пришлось уйти в декрет, а ему — продолжать дело, что мы вместе начали. Времени на творчество совсем не осталось, потому что кроме работы еще был дом, хозяйство, семья. Картины не приносили никакого дохода тогда, поэтому... он был вынужден отложить мольберт.

На ее лице пробежали серые тени, обнажив морщины и складку на лбу, мешки под глазами. Улыбка исчезла.

— Мне было безумно больно смотреть на это, на его страдания, но мы оба понимали, что выхода нет. Мы пообещали друг другу, что со временем все вернется, все изменится. Ты подросла, стала ходить в садик, я вернулась на работу, а потом мы получили большой проект, и пришлось отдавать все время ему. Но это было нашей мечтой, поэтому мы не замечали, как летело время.

Она откинула голову назад, не давая выкатиться слезам.

— А потом он отправился в другой город за материалами и не вернулся.

Я бросила тубусы и села на колени к матери, обнимая ее:

— Почему ты не рассказала раньше?

— Потому же, почему не поддерживала тебя в этих поисках. Какой в этом смысл?

Я отстранилась и нахмурила брови:

— Ты хоть понимаешь, как сильно это все меняет?

Я достала из кармана помятую листовку и сунула ей в руки. Это было приглашение на выставку картин нового художника в том музее искусств, где мы были недавно.

Мама минуту смотрела на нее, а потом сложила пополам и порвала.

— Ты не пойдешь туда.

— Что? Почему? — я вскочила и отошла от нее, пылая гневом в глазах.

— Ты разве не понимаешь, что все изменилось? Помнить прошлое и столкнуться с ним в настоящем — разные вещи. Он — привидение. Ты ищешь не то, чего ждешь.

— Я знаю, что ты связана с семьей Алекса, с Марией и Алексеем, которые владеют частной лабораторией. Я знаю, что вы работали над какой-то сывороткой и все закончилось, когда умер отец Вари. По-прежнему ничего не хочешь мне рассказать?

— Поверь, все не так, как тебе кажется. Я на твоей стороне, и на стороне папы. Я тоже работаю над его возвращением.

— Как?

— Я не могу тебе пока рассказать.

Я отвернулась и подошла к картинам, сворачивая их обратно в тубусы и прижимая к себе. Мама приблизилась к окну и сказала будто бы этому немому стеклу:

— Если бы он захотел, он сам бы тебя нашел. А если он не хочет, то ничего у тебя не получится. Да тебе это и не нужно тогда.

В ее голосе было такое разочарование и боль, что я подумала, что она знает гораздо больше, чем кажется. Что она снова пытается просто сберечь меня. Но я не могла сдаться:

— А ты разве не понимаешь, что это надежда? Что это единственное, что у нас есть? Что, если мы с этим не разберемся, это будет преследовать нас всю жизнь, как бы мы ни убегали? Может, папа потерялся, и только мы можем его найти? Может, он не виноват, что пропал и не вернулся?

Мама обернулась и смотрела на меня стеклянными глазами, а я отвечала ей таким же стеклом, готовым разлететься на тысячи осколков.

Я судорожно положила на пол все тубусы и достала папку из рюкзака. Резкими движениями и заливая пол слезами, начала раскладывать рисунки по порядку, выстраивая свою логическую цепочку.

Авария.

Праздник.

Николай, мужчина в лесу.

Школа.

МФЦ.

Кафе.

Улица.

Лес.

Лиана.

Музей.

Лаборатория.

Окно.

Портрет влюбленной пары.

Деталей пазла по-прежнему не хватало, но было очевидно, куда все ведет. Выставка.

Я подняла умоляющий взгляд на маму:

— Вера — единственное, что остаётся. И лучше верить, даже если очень больно.