20

Мы вышли на террасу уже совсем другие — не сонные, не прячущиеся, а будто заряженные этим утром. Солнце стояло высоко, воздух был свежий, но уже чувствовалось, что день будет жарким. На террасе уже вовсю кипела жизнь: Фил у гриля что‑то энергично переворачивал, от сковороды шёл аппетитный запах жареного бекона и яиц, Эсфи рядом нарезала фрукты, а Коул сидел на своём любимом кресле, болтал ногой и делал вид, что руководит процессом.

— Ну наконец‑то! А мы уж думали, вы там решили вообще из комнаты не выходить, — крикнул Коул, едва завидев нас, и тут же хитро прищурился, будто уже что‑то заподозрил.

Я улыбнулась, стараясь выглядеть как обычно, и подошла к Эсфи. Она тут же сунула мне в руки доску с нарезанным авокадо и подмигнула:

— Помоги. Фил опять хочет сделать «идеальный завтрак», а у него идеальный — это когда всё подгорело, но с харизмой.

Мы рассмеялись, и этот смех сразу снял остатки утренней неловкости. Я принялась помогать, выкладывая ломтики авокадо на поджаренные тосты, и старалась ни о чём не думать — просто резать, раскладывать, улыбаться, когда Эсфи рассказывала какую‑нибудь смешную историю про Фила.

А Джоб отошёл к Филу, встал рядом, что‑то тихо спросил про угли, и они принялись обсуждать, сколько ещё минут нужно, чтобы всё было готово. Он двигался спокойно, привычно, будто ничего не изменилось. Но я чувствовала его взгляд время от времени — короткий, тёплый, как будто он проверял: «Ты тут? Тебе хорошо?»

Мы почти закончили накрывать на стол, когда я наклонилась, чтобы достать из корзины ещё пару ломтиков хлеба, и вдруг почувствовала, как он подошёл сзади. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы я ощутила его тепло. И потом — лёгкий поцелуй в висок. Такой естественный, будто он делал это тысячу раз. А потом он просто пошёл дальше, будто это самое обычное дело: проверить, не остыл ли чайник, спросить у Фила, где соль.

На секунду я замерла, пальцы вцепились в край стола, а по коже побежали мурашки. Сердце подпрыгнуло и застучало где‑то в горле. Я не успела ни повернуться, ни что‑то сказать — он уже отошёл, спокойный, собранный, будто ничего особенного не произошло.

А вот Коул... Коул явно заметил. Он сидел, вытянув ноги, и вдруг замер, будто его кто‑то выключил. Потом медленно повернул голову, уставился на меня, потом на Джоба, потом снова на меня — и глаза у него стали круглыми, как две монеты.

— Так, — выдохнул он, выпрямляясь в кресле так резко, что оно чуть не поехало по плитке. — Я что‑то пропустил? Или у меня галлюцинации от запаха жареной еды?

Эсфи, которая как раз раскладывала ягоды по тарелкам, тоже замерла. Потом медленно подняла взгляд, посмотрела на меня, на Джоба, который невозмутимо наливал воду в стаканы, и вдруг тихо хихикнула, прикрыв рот ладонью.

Фил хмыкнул, не отрываясь от гриля:

— А я‑то думаю, чего вы оба такие... спокойные сегодня. Обычно Джоб ходит как на иголках, если она рядом, а тут — будто дома.

Джоб наконец поднял глаза, чуть нахмурился, будто не понимал, в чём дело, потом до него дошло. Он поставил стакан, посмотрел на меня, будто спрашивая: «Можно?» — я едва заметно кивнула, и он спокойно, без пафоса, сказал:

— Мы... да. Теперь мы вместе. Если это то, о чём вы все сейчас думаете.

Коул моргнул раз, другой, потом всплеснул руками:

— И вы молчали?! Мы тут сидим, завтракаем, спорим про специи, а у вас там целая история разворачивается!

Эсфи тут же подошла ко мне, обняла крепко, так, что я чуть не уронила тарелку, и прошептала мне на ухо:

— Я так рада. Правда. Ты заслуживаешь, чтобы с тобой вот так — спокойно, по‑настоящему.

Я обняла её в ответ, чувствуя, как к горлу подступает что‑то тёплое, и улыбнулась:

— Я сама ещё до конца не верю. Но... это правильно.

Фил выключил гриль, подошёл, хлопнул Джоба по плечу — не сильно, но по‑дружески, с уважением:

— Главное, не облажайся. Она у нас одна такая.

Джоб чуть улыбнулся, кивнул, будто принимая этот негласный мужской кодекс, и снова посмотрел на меня. В его взгляде не было ни напряжения, ни желания казаться круче — только спокойствие и уверенность: «Я тут. И я не отпущу».

Коул всё ещё сидел с приоткрытым ртом, потом тряхнул головой, будто сбрасывая оцепенение, и заявил:

— Ладно. Раз уж у нас тут праздник, то завтрак должен быть королевским. Фил, давай туда ещё сыра. Эсфи, добавь побольше ягод. Джоб, ты отвечаешь за кофе. А ты... — он ткнул пальцем в мою сторону, — ты просто сиди и будь счастливой. Это твоя официальная обязанность на сегодня.

Мы снова рассмеялись, и смех лёг на утро, как солнечный свет — тёплый, живой, настоящий. Стол быстро наполнился тарелками, чашками, фруктами, тостами, и мы расселись кто где: Эсфи снова устроилась рядом с Филом, Коул развалился в своём кресле, Джоб сел рядом со мной, не слишком близко, но так, чтобы наши плечи почти касались.

Когда мы начали есть, разговоры потекли сами собой: про планы на день, про то, что надо бы съездить к маяку, про то, что Коул опять проиграет Филу в настольную игру, потому что отвлекается на чайки. И среди всех этих слов, шуток и споров я вдруг поймала себя на мысли, что всё стало как‑то... правильно. Не потому что мы теперь вместе, а потому что рядом были свои — те, кто примет и эту неловкость, и эту радость, и даже то, что иногда хочется просто молчать.

Джоб незаметно подвинул ко мне тарелку с самыми красивыми ломтиками манго, будто знал, что это моё любимое, и тихо, так, чтобы слышала только я, сказал:

— Ты в порядке? Если они слишком много болтают — скажи, я их отвлеку.

Я улыбнулась и покачала головой:

— Всё хорошо. Мне нравится. Пусть болтают. Главное, что ты тут.

Он чуть сжал моё колено под столом — лёгкое, уверенное прикосновение, — и снова повернулся к разговору, будто ничего особенного не случилось.

А для меня случилось. Всё.