21

Рёв двигателей, лёгкое дрожание корпуса, мерное гудение салона — мы наконец‑то летели домой. За иллюминатором небо было таким ровным и бесконечным, что казалось, будто земля где‑то очень далеко, и все тревоги должны остаться там, внизу. Но у меня внутри всё равно что‑то дёргалось, поджималось, не давало спокойно выдохнуть.

Я ёрзала в кресле, подтягивала ремень, снова его ослабляла, смотрела то на сумку под сиденьем, то на телефон, будто он должен был подсказать, что не так.

— Точно ничего не забыла? — спросила я сама у себя вслух, но Джоб, конечно, услышал.

Он сидел рядом, спокойный, будто всю жизнь только и делал, что летал в самолётах и вообще ничего не боялся. Одна рука лежала на подлокотнике, взгляд был устремлён куда‑то вперёд, но я знала: он слушает каждое моё слово, даже если не показывает этого.

— Если и забыла, — спокойно сказал он, чуть повернув голову, — то это точно не самое важное.

Я вздохнула, нервно постучала пальцами по колену:

— А вдруг я забыла паспорт? Или зарядку? Или... не знаю, что‑то такое, без чего дома всё развалится.

Джоб чуть улыбнулся, не насмешливо, а так, что сразу становилось чуть спокойнее:

— Паспорт ты проверяла три раза ещё в такси. Зарядку ты положила в сумку, я сам видел, как ты её туда пихала, потому что она не влезала. А если ты забыла что‑то ещё — значит, оно не такое уж и нужное.

Я хотела снова заспорить, но не смогла: в его голосе было столько уверенности, что спорить казалось глупо. Вместо этого я просто покачала головой и снова поёрзала, пытаясь найти хоть какое‑то удобное положение. Кресла в эконом‑классе будто специально были придуманы, чтобы никто не чувствовал себя комфортно.

— Тут так неудобно, — пожаловалась я, вытягивая ноги, но упираться было некуда. — Как будто меня специально сжали, чтобы я занимала меньше места.

Джоб посмотрел на меня, потом на пространство между нашими креслами, потом снова на меня — и вдруг, не говоря ни слова, легко наклонился, подхватил меня под колени и под спину, будто я и правда ничего не весила, и аккуратно усадил к себе на колени. Я даже пискнуть не успела.

— Эй! — возмутилась я уже потом, когда поняла, что сижу у него на руках, а вокруг — полсамолёта людей, и кто‑то наверняка на нас смотрит.

Но Джоб только чуть прижал меня крепче, устраивая поудобнее, и спокойно сказал:

— Так тише. И удобнее. Ты же сама сказала, что тебе неудобно. А тут я — как кресло, только лучше.

И правда: тут было удобнее. У него было тепло, надёжно, и пахло всё тем же его гелем для душа и морем, будто мы ещё не уехали, будто отпуск всё ещё с нами. Я сначала хотела снова возразить, сказать, что это как‑то слишком, но потом просто выдохнула, опустила голову ему на плечо и призналась:

— Ладно. Тут правда лучше.

Он тихо хмыкнул, довольный, и свободной рукой чуть подтянул плед, который стюардесса дала ещё при взлёте, укрыл меня получше.

— Вот и хорошо. Теперь сиди и не ёрзай. Пусть самолёт летит, а мы просто посидим.

Я закрыла глаза, прислушиваясь к ровному стуку его сердца — оно билось спокойно, размеренно, будто говорило: «Всё в порядке, мы летим, мы вместе, ничего страшного не случится». И постепенно моя тревога начала таять, растворяться в этом ритме.

Через какое‑то время я подняла голову, посмотрела на него и улыбнулась:

— Спасибо. За то, что ты такой... спокойный. Иногда мне кажется, что если бы не ты, я бы уже десять раз устроила панику из‑за каждой мелочи.

Он чуть коснулся губами моего виска — так же легко, как утром, будто это было самое обычное дело, и сказал:

— Ты можешь паниковать. Я буду тут, чтобы напоминать, что всё в порядке. Даже если ты забыла десять вещей — я помогу всё найти. Или купить заново. Или просто скажу, что без этого тоже можно жить.

Я снова уткнулась ему в плечо, чувствуя, как усталость от долгого дня потихоньку берёт своё.

— Знаешь, что самое странное? — пробормотала я уже почти сонным голосом. — Что раньше я думала, что счастье — это когда всё идеально: когда ничего не забыто, когда кресло удобное, когда полёт без турбулентности. А сейчас... сейчас мне просто хорошо, потому что ты тут. Даже с неудобным креслом и забытой зарядкой.

Джоб тихо рассмеялся, и этот смех согрел меня даже больше, чем плед:

— Тогда пусть будет так. Неидеально, но хорошо.

И я уснула у него на руках, под ровный гул двигателей, под стук его сердца, зная, что, куда бы мы ни летели, главное — что мы летим вместе. А всё остальное... остальное подождёт.