18

Вечер уже окончательно вступил в свои права. Вилла тихо вздыхала в темноте: где‑то щёлкали ставни, где‑то шуршал ветер, а в коридорах лежал мягкий свет ночников — будто дом сам старался никого не напугать и всех уберечь.

Я шла по коридору почти на ощупь, сама не зная, зачем. Вернее, знала, но не хотела формулировать это в слова: просто хотелось быть рядом. Не болтать, не смеяться, не придумывать повод — просто знать, что он тут, что можно сесть на край кровати, завернуться в плед и дышать одним воздухом.

Дверь в комнату Джоба была приоткрыта. Я тихонько постучала, хотя уже и так почти зашла, и замерла на пороге.

Он сидел на кровати, прислонившись спиной к изголовью, в одних шортах, без майки. В комнате пахло морем и чуть‑чуть — его гелем для душа. Он поднял голову, увидел меня, и в его взгляде не было удивления, будто он ждал, что я приду.

— Не спится? — спросил он тихо, чуть подвигаясь, освобождая место.

Я покачала головой, вошла и села на край, подтянув ноги. Волосы я скрутила в небрежный пучок, несколько прядей всё равно выбились и теперь щекотали шею. Футболка была та же, что днём, — большая, уютная, пахнущая стиральным порошком и пляжем. Глаза слипались, день, полный солнца и волн, наконец догнал меня и мягко потянул вниз, в сонливость.

— Просто... не хотелось быть одной, — призналась я, глядя не на него, а куда‑то в сторону, на полоску света от ночника на полу. — Там все болтают, смеются, а мне вдруг стало слишком много звуков. А тут... тихо.

Джоб кивнул, будто это было самое понятное объяснение на свете.

— Тут тихо, — согласился он и потянулся к одеялу, откинул край, приглашая: — Если хочешь, можешь лечь. Я не буду мешать. Просто посижу. Или тоже лягу. Как тебе спокойнее.

Я помедлила секунду, потом скользнула под одеяло, свернулась калачиком на своей половине и уткнулась носом в подушку. Она пахла им — не резко, а едва уловимо, как запах дома.

— Можно я тут посижу немного? — спросила я, уже почти засыпая. — Пока не усну.

— Можно, — тихо сказал он и лёг рядом, не слишком близко, но и не на другом конце кровати. Повернулся на бок, подпёр голову рукой и посмотрел на меня. В полумраке его глаза казались тёмными, спокойными.

Я зевнула, прикрыв рот ладонью, и улыбнулась:

— Прости. Я сегодня как сонная муха.

— Ты имеешь право, — шепнул он, и его голос звучал так мягко, будто боялся меня разбудить, хотя я уже почти спала. — Ты весь день бегала по пляжу, разговаривала с волнами, смеялась... Тебе положено устать.

Я снова зевнула и закрыла глаза.

— А ты? Ты не устал?

— Устал, — признался он. — Но спать пока не хочется. Хочется просто... знать, что ты тут.

Я улыбнулась, не открывая глаз, и почувствовала, как тепло медленно разливается по всему телу — не от одеяла, а от этих слов.

— Спасибо, что не спрашиваешь «что случилось», — пробормотала я, уже проваливаясь в сон. — Иногда не надо ничего объяснять.

— Иногда и не надо, — повторил он, и я почувствовала лёгкое движение — он чуть подтянул одеяло повыше, укрывая меня получше, а потом лёг ровно, вытянулся рядом и затих.

И мы лежали так: он — бодрствующий страж моего сна, я — сонная, доверчиво свернувшаяся клубочком. Где‑то далеко шумело море, ветер шевелил занавески, а в комнате было тихо, спокойно и правильно.

Постепенно дыхание Джоба стало ровным, глубоким — он тоже уснул, не заметив, как сон подкрался и утянул его за собой. А я, уже на грани полного забытья, успела подумать, что это, наверное, и есть самое настоящее счастье: не громкие слова и не клятвы, а вот так — лежать рядом с тем, кто не торопит, не давит, просто остаётся тут, даже когда ты молчишь.

И когда ночь окончательно накрыла виллу своим тёмным крылом, мы спали рядом, и между нами не было ни неловкости, ни спешки — только тепло, доверие и ощущение, что теперь всё будет хорошо.