17

Вечер следующего дня был совсем другим — не таким шумным, как накануне. После купания в тёплом море и долгих разговоров с ребятами на террасе мне вдруг захотелось тишины. Не той неловкой тишины, когда не знаешь, о чём говорить, а настоящей — когда слышно, как шепчет прибой, как кричат вдалеке чайки, как внутри становится спокойно.

Я накинула поверх купальника свою любимую футболку — она была чуть великовата, свободно свисала, заканчиваясь чуть выше ляжек, и в ней я чувствовала себя уютно, будто завернулась в кусочек привычного мира. Сбросила шлёпанцы у кромки воды и пошла вдоль берега, чувствуя, как прохладный песок скользит между пальцами, а волны ласково касаются ступней, тут же отступая.

Ветер играл с краями футболки, трепал волосы, и я шла, опустив голову, глядя, как вода рисует узоры на песке, а потом смывает их без следа. В голове не было ни тревог, ни планов — только этот берег, этот вечер и ощущение, что сейчас всё правильно.

И вдруг из‑за спины донёсся тихий смешок.

— Ты так идёшь, будто пытаешься уйти от всех проблем сразу, — раздался голос Джоба.

Я вздрогнула, резко обернулась и прижала руку к груди, сердце заколотилось где‑то в горле.

— Джоб! Ты меня напугал! — выдохнула я, пытаясь унять дрожь в голосе, но в груди уже разливалось странное тепло — от того, что это именно он, а не кто‑то чужой.

Он стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы, босиком, как и я. На лице играла лёгкая улыбка, но в глазах было что‑то серьёзное, будто он долго собирался с мыслями, прежде чем подойти.

— Прости, — сказал он, делая шаг ближе, но не слишком, словно давал мне пространство, если вдруг я захочу отойти. — Не хотел. Просто... увидел, что ты ушла, и подумал, что, может, тебе не хочется быть одной. Или наоборот. В общем, я запутался.

Я улыбнулась, уже не сердито, а скорее смущённо, и опустила взгляд на мокрый песок:

— Мне хотелось просто побыть с морем. Но... рада, что ты пришёл.

Мы помолчали немного, слушая, как волны накатывают и откатываются, будто отсчитывают секунды. Джоб посмотрел на горизонт, где солнце уже почти коснулось воды, окрашивая небо в золотисто‑розовые тона.

— Знаешь, — тихо начал он, и голос его звучал непривычно неуверенно, будто каждое слово давалось с трудом, — я всё время пытаюсь делать всё правильно. Быть тем самым парнем, который не портит дружбу, не давит, не торопит. Но сегодня, когда я смотрел, как ты смеёшься с Филом и Эсфи, как ты бегала по воде и кричала, когда волна чуть не сбила тебя с ног... я вдруг понял, что не хочу больше быть просто другом, Ками.

Я замерла, чувствуя, как воздух будто стал гуще, а сердце забилось где‑то в ушах.

Джоб наконец посмотрел на меня прямо, без отговорок, без попыток спрятаться за шуткой:

— Я хочу быть тем, кто будет рядом, когда тебе захочется тишины. Тем, кто будет пугать тебя из‑за спины, потому что не умеет подходить тихо. Тем, кто будет смотреть, как ты гуляешь босиком по берегу, и думать, что это самое красивое, что он видел.

Я не знала, что сказать. Слова будто рассыпались, не складываясь во фразы. Вместо этого я просто шагнула к нему, чуть ближе, так, что между нами осталось совсем немного воздуха.

— А я хочу, чтобы ты не пытался быть идеальным, — прошептала я, чувствуя, как ветер шевелит волосы, а внутри всё дрожит от волнения и счастья одновременно. — Хочу, чтобы ты был просто... тобой. Даже когда пугаешь меня до мурашек.

Он улыбнулся — на этот раз по‑настоящему, без напряжения, и протянул руку, не спрашивая, просто предлагая: давай держаться. Я вложила свою ладонь в его, пальцы переплелись, крепко, уверенно.

— Тогда давай просто пойдём дальше, — сказал он, кивая вдоль берега. — И пусть волны смывают всё лишнее. А мы оставим только это.

И мы пошли — рядом, босиком, оставляя на мокром песке две цепочки следов, которые море пока не спешило стирать. Где‑то позади, на вилле, наверняка уже начинали беспокоиться, что нас долго нет, но сейчас это казалось неважным. Важным было только то, как крепко Джоб держал мою руку и как спокойно стало у меня на душе — будто весь мир наконец встал на свои места.