16

Терраса будто парила над океаном — до воды оставалось ещё несколько ступеней вниз, но казалось, что мы сидим прямо на границе неба и моря. Сумерки легли мягко, укутали всё в синеватый полумрак, и только тёплый свет фонарей по краям террасы рисовал уютные островки света.

Эсфи устроилась у Фила на коленях, поджав ноги, и время от времени тихо смеялась над чем‑то, что он шептал ей на ухо. Фил обнимал её крепко, но бережно, будто боялся, что ночной ветер унесёт её, если хоть на секунду ослабить хватку. Коул развалился в широком плетёном кресле, вытянув ноги и болтая кроссовком в воздухе. Он то и дело вставлял какую‑нибудь шутку, негромко, чтобы не разбивать эту хрупкую тишину, и сам же первым заливался смехом.

А я сидела чуть поодаль, на краю скамьи, где свет почти не доставал. Ветер становился всё настойчивее — он забирался под футболку, трепал волосы, путал пряди, и я машинально подтягивала плечи, пытаясь спрятаться от него. Но прятаться не очень получалось.

Я смотрела вдаль, туда, где море сливалось с небом, и думала о чём‑то своём — о том, как быстро летит время, о том, что этот отпуск когда‑нибудь закончится, о том, как странно бывает: вокруг столько людей, столько тепла, а ты вдруг проваливаешься в свои мысли и на минуту становишься отдельно от всех.

Джоб сидел рядом, чуть наклонившись вперёд, и тоже смотрел на горизонт. Он не пытался меня разговорить, не тянул за руку, не спрашивал «о чём задумалась?» — просто был тут. И этого почему‑то хватало.

Ветер усилился, швырнул в лицо прядь волос, и я тихо вздохнула, пытаясь её убрать. В тот же момент Джоб чуть подвинулся, накинул на меня свою толстовку — она пахла морем, солью и чем‑то привычно‑джобовским — и мягко притянул меня к себе, укрывая от ветра своим плечом.

— Так лучше? — тихо спросил он, не глядя, будто знал, что если посмотрит, я вдруг стану слишком уязвимой и расплачусь от этой простой заботы.

Я кивнула, пряча нос в ткань толстовки, и почувствовала, как напряжение, которое незаметно копилось весь день, потихоньку тает.

Коул покосился на нас, хитро прищурился, но, поймав строгий взгляд Фила, тут же сделал вид, что его интересует исключительно узор на подлокотнике кресла. Фил только усмехнулся, крепче прижимая к себе Эсфи, и та тихо хихикнула, уткнувшись ему в шею.

— Знаете, что классно в таких вечерах? — вдруг сказала Эсфи, поднимая голову и оглядывая всех нас. — Что можно быть любым. Можно молчать. Можно болтать без умолку. Можно злиться, грустить, смеяться... и всё равно быть своим.

Коул хмыкнул:

— Ну, я всегда свой. Даже когда несу чушь.

Мы снова рассмеялись, и смех лёг на вечер, как плед — тёплый, немного тяжёлый, но такой нужный.

Я посидела ещё немного, прижавшись к Джобу, слушая, как ровно и спокойно стучит его сердце, и вдруг поняла, что мои мысли больше не тянут вниз. Они всё ещё были там, в голове, но уже не одинокие — потому что рядом сидели свои.

— Расскажи что‑нибудь, — тихо попросила я Джоба, не поднимая головы. — Что угодно. Хоть про то, как ты в детстве боялся чаек.

Он фыркнул, и в этом звуке было столько жизни, столько тепла:

— Я не боялся чаек. Я их... уважал. Они такие наглые, знаешь. Как будто весь пляж им принадлежит.

Я улыбнулась, уже почти смеясь:

— То есть ты их боялся и поэтому уважал?

— Может быть, — признался он, чуть крепче обнимая меня. — Может быть, я до сих пор их уважаю.

И мы сидели так: я в его толстовке, прижавшись к его плечу, он — будто охраняя меня от ветра и от всего, что может тревожить. А вокруг шумело море, шелестел ветер, смеялись друзья, и вечер становился не просто временем суток — он становился нашим.