15

Мы с Джобом не торопились признаваться друг другу. Боялись всё испортить. Боялись, что если скажем, то эта лёгкость исчезнет, и вместо уютного молчания появится напряжение. Поэтому мы просто продолжали быть «просто друзьями» — и оба знали, что это не совсем правда.

На пляже всё шло как обычно: мы сидели рядом, я намазала ему солнцезащитный крем на плечи — он вечно забывал про них, а потом смеялся, что я делаю это слишком старательно. Он в ответ кидал в меня брызгами, пока я визжала и пыталась увернуться. Всё было привычно, спокойно, по‑нашему.

А потом появилась она.

Блондинка шла по пляжу так, будто это был подиум: лёгкая походка, волосы развеваются, на лице — эта особенная улыбка, которая будто обещает приключение. Она остановилась рядом с Джобом, что‑то сказала — я не расслышала, но он вдруг выпрямился, будто его слегка током дёрнуло, и улыбнулся. Не той привычной, чуть застенчивой улыбкой, которую я знала, а широкой, открытой, как будто разом сбросил с себя всю эту привычную сдержанность.

Они заговорили. Она смеялась, наклоняясь чуть вперёд, будто хотела вовлечь его в свой мир, полный яркости и движения. Джоб отвечал, слушал, кивал, иногда потирал затылок — это у него всегда было, когда он немного терялся, но ему при этом было интересно.

А я сидела на полотенце, подтянув колени, и вдруг почувствовала себя... обычной. Не серой, нет. Просто не такой ослепительной. Я знала, что я красивая: Фил всегда шутил, что мне нельзя ходить по пляжу, потому что все оборачиваются, а Эсфи вечно просила у меня советы по стилю. Но рядом с этой девушкой я вдруг стала замечать в себе все «не»: не такие идеальные волосы, не такой броский наряд, не такую громкую, уверенную улыбку.

Я смотрела на них и пыталась убедить себя, что всё нормально. «Он просто вежливый», «она просто болтушка», «он всё равно потом вернётся ко мне, и мы будем смеяться над тем, какая она чересчур яркая». Но внутри всё равно что‑то сжималось.

Фил, который сидел рядом, заметил, как я замерла. Он легонько толкнул меня плечом:

— Эй, ты чего?

Я пожала плечами, стараясь выглядеть непринуждённо:

— Да ничего. Просто... она такая... заметная.

Эсфи нахмурилась, проследив за моим взглядом, потом посмотрела на меня и твёрдо сказала:

— Знаешь, быть заметной — это не то же самое, что быть настоящей. Она светит, как прожектор: ярко, но ровно на пять минут. А ты... ты как солнце. Оно не всегда кричит о себе, но без него всё становится холоднее.

Коул фыркнул:

— Да он даже не слушает её толком. Смотри: он всё время оглядывается.

И правда. Пока блондинка что‑то увлечённо рассказывала, размахивая руками, Джоб пару раз бросал взгляд в мою сторону. Не украдкой, будто прячась, а так, будто проверял: «Она тут? Она в порядке?»

Наконец, она достала телефон, предложила сделать совместное фото «для сторис», и Джоб снова улыбнулся, но в этой улыбке уже было что‑то натянутое. Он сделал шаг назад, мягко, но решительно:

— Прости, я, наверное, не очень фотогеничен. Да и друг меня ждёт.

Она приподняла бровь, будто не привыкла к отказам, но быстро переключилась, подмигнула:

— Ну, может, в другой раз.

И пошла дальше, оставляя после себя шлейф лёгкого смеха и любопытных взглядов.

А Джоб постоял ещё секунду, будто сбрасывая с себя этот чужой блеск, и пошёл ко мне. Не спеша, но и не медля. Когда он сел рядом, прямо на песок, стряхнул с ног прилипшие крупинки и посмотрел на меня, в его взгляде было что‑то, от чего у меня внутри всё перевернулось.

— Извини, — тихо сказал он, не отводя глаз. — Она просто подошла, начала болтать... Я не хотел, чтобы ты думала, что мне это... важно.

Я хотела сказать «всё нормально», хотела снова спрятаться за этой привычной фразой, но вдруг не стала.

— Мне было немного не по себе, — призналась я, глядя на свои пальцы, теребящие край полотенца. — Она такая... яркая. А я вдруг почувствовала, что я... обычная.

Джоб нахмурился, будто эта мысль его разозлила. Он наклонился чуть ближе, так, что между нами почти не осталось воздуха:

— Ты не обычная. Ты не «просто красивая». Ты... ты та, рядом с которой всё остальное становится тише, но при этом важнее. С ней весело пять минут, а с тобой... с тобой я могу молчать целый день, и мне всё равно будет хорошо.

Я подняла на него глаза, и в этот момент весь пляж будто исчез: не было ни волн, ни криков чаек, ни смеха друзей, ни этой ослепительной блондинки. Был только он — и то, как он смотрел на меня, будто я была самой важной частью этого дня.

Он протянул руку, коснулся моего запястья — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже побежали мурашки.

— Я не хочу, чтобы ты когда‑нибудь думала, что ты не такая, — тихо сказал он. — Ты именно такая. Та самая.

Я улыбнулась, и на этот раз улыбка получилась настоящей, без напряжения.

— А я не хочу, чтобы ты забывал мазать плечи кремом, — прошептала я, пытаясь вернуть всё к нашей привычной лёгкости.

Он рассмеялся — тем самым знакомым смехом, от которого становилось тепло, — и потянулся за тюбиком:

— Ладно, только не намазывай слишком усердно. А то я стану похож на зефирку.

Мы снова сидели рядом, плечом к плечу, и волны всё так же накатывали на берег, стирая следы и оставляя после себя чистый, гладкий песок. И я вдруг поняла: мне не нужно быть кем‑то другим, чтобы быть важной. Мне достаточно быть собой — а он и так это видел.