14

Час ночи. На вилле стояла такая тишина, какая бывает только на море: не пустая, а наполненная — шумом волн, далёким криком какой-то ночной птицы, тихим дыханием ветра в листве. Все уже спали: Коул, наверное, уткнулся лицом в подушку и тихо сопел, Фил и Эсфирь давно затихли в своей комнате, дом будто выдохнул и теперь отдыхал.

А мне не спалось.

Я сидела на кровати, поджав ноги, и слушала, как океан где-то совсем рядом перекатывает песок и шепчет что-то своё, непонятное. В новой комнате всё было красивым, но... чужим. Кровать казалась слишком большой, простыни пахли не так, как дома, а темнота была какой-то особенно густой, будто в ней пряталось что-то незнакомое. И от этого становилось не то чтобы страшно — скорее одиноко. Как будто весь мир вдруг стал огромным, а я в нём — совсем маленькой.

Я посидела ещё немного, потом встала, накинула поверх нижнего свою любимую футболку — большую, мягкую, пахнущую домом и стиральным порошком, — натянула шорты, кое-как скрутила волосы в пучок и замерла у двери.

«Это глупо, — шептал внутренний голос. — Он спит. Ему завтра рано вставать, у него режим, он футболист, ему нужен отдых».

Но ноги сами понесли меня по коридору. Я остановилась у двери Джоба, сжала пальцы в кулаки, будто собиралась не постучать, а выдержать какой-то экзамен, и тихо, едва слышно, постучала:

— Джоб? Ты не спишь?

Секунда тишины. Потом — шаги. Скрип половицы. Щёлкнул замок, и дверь приоткрылась.

На пороге стоял Джоб. В одних шортах, сонный, взлохмаченный, с отпечатком подушки на щеке. Его смуглая кожа в тусклом свете коридора казалась почти золотистой, а тело — высокое, сильное, привычное к нагрузкам — выглядело одновременно расслабленным и собранным, будто даже во сне он оставался готовым ко всему. Пресс, сильные руки, широкие плечи... Но самое главное — в его глазах не было раздражения. Только лёгкая сонливость и вопрос: «Что случилось?»

— Камелия? — прошептал он, чуть хмурясь, но тут же стараясь это скрыть. — Что-то не так?

Я стояла, теребя край футболки, и чувствовала, как к горлу подступает неловкость:

— Прости... я не хотела тебя будить. Просто... тут всё новое, и темнота какая-то странная, и море шумит так громко, будто хочет мне что-то сказать, а я не понимаю... И я... мне просто... не по себе.

Он не стал ничего объяснять, не стал говорить «да ладно, тут нечего бояться» или «это просто волны». Вместо этого он чуть приоткрыл дверь шире и тихо сказал:

— Заходи.

Я шагнула внутрь, стараясь не шуметь, и остановилась посреди комнаты. Его кровать была аккуратно заправлена, на тумбочке лежал телефон, рядом. Окно было приоткрыто, и в комнату врывался солёный воздух, смешиваясь с запахом его геля для душа и чего-то ещё, очень личного, очень «джобского».

— Ты можешь просто посидеть тут, — тихо сказал он, садясь на край кровати и опуская голову, будто пытался стряхнуть остатки сна. — Или мы можем выйти на террасу. Там звёзды. Их тут столько, что кажется, будто небо упало прямо в океан.

Я покачала головой:

— Не хочу на террасу. Тут... спокойнее. Если ты не против, что я пришла.

— Я не против, — спокойно ответил он. — Честно. Иногда и мне бывает не по себе в новых местах. Не из-за темноты, а из-за тишины. Она слишком громкая, если понимаешь, о чём я.

Я кивнула. Да, я понимала.

— Садись, — он чуть подвинулся, освобождая место на кровати. — Не на мою подушку, она злая. Но рядом можно.

Я села, подтянув колени к груди, и посмотрела на него:

— Ты такой... сонный. Прости, что вытащила тебя.

Он хмыкнул, потёр лицо ладонью и чуть улыбнулся:

— Сон — он никуда не убежит. А ты... ты не должна сидеть одна и бояться темноты. Даже если это просто новая комната и слишком шумное море.

Мы посидели в тишине, слушая, как за окном волны накатывают на берег и снова откатываются, будто кто-то мерно дышит. Потом Джоб потянулся за стаканом воды, сделал пару глотков и тихо спросил:

— Хочешь, расскажу что-нибудь? Про детство. Про то, как я боялся темноты, пока папа не сказал, что в темноте прячутся не монстры, а сны. И что если сидеть тихо, можно услышать, как они шепчутся.

Я улыбнулась, уткнувшись подбородком в колени:

— Расскажи.

И он начал рассказывать. Про лето у бабушки, про то, как они с друзьями бегали по полям до темноты, про то, как однажды он заблудился в сумерках и так испугался, что потом неделю не хотел выходить из дома после заката. Про то, как папа тогда сел с ним на крыльце, дал ему фонарик и сказал: «Свет не прогоняет темноту. Он просто делает её нестрашной».

Я слушала, и с каждым его словом темнота за окном становилась не такой чужой. Она всё ещё была большой, но уже не пыталась меня напугать.

— Знаешь, — тихо сказала я, когда он замолчал, — мне кажется, ты и сейчас такой. Как тот фонарик. Не кричишь, не разгоняешь темноту, просто сидишь рядом, и от этого становится не страшно.

Джоб чуть наклонил голову, будто не знал, что на такое отвечать, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, немного смущённое:

— Если я помогаю... тогда ладно. Буду твоим фонарём.

Потом он встал, подошёл к окну, чуть шире распахнул створку, и в комнату ворвался свежий, солёный ветер.

— Смотри, — прошептал он, показывая пальцем вверх. — Видишь ту яркую звезду? Папа говорил, что это не звезда, а чей-то свет, который летит к нам много лет. И когда ты смотришь на неё, ты смотришь на чей-то добрый поступок, который случился давным-давно.

Я встала рядом с ним, прижавшись плечом к его руке — совсем чуть-чуть, просто чтобы почувствовать, что он тут, настоящий, тёплый, живой.

— Красиво, — прошептала я. — И очень... по-доброму.

Он кивнул, не отводя взгляда от неба:

— Да. По-доброму.

Ещё немного постояли у окна, вдыхая ночной воздух, слушая море и чувствуя, как усталость потихоньку берёт своё. Потом Джоб тихо сказал:

— Тебе надо поспать. Завтра будет длинный день: Коул захочет покорить риф, Фил будет ворчать, что рано вставать, Эсфирь будет искать идеальный ракурс для фото... А ты должна быть готова ко всему.

Я вздохнула, но уходить не хотелось:

— А если я опять проснусь и станет страшно?

Он на секунду задумался, потом снял с кресла лёгкий плед, протянул мне и тихо сказал:

— Тогда приходи снова. Или... если хочешь, я посижу тут, пока ты не уснёшь. Просто посижу. Чтобы ты знала, что ты не одна.

В его словах не было ничего особенного, но от них внутри становилось так спокойно, будто весь мир наконец-то встал на свои места.

— Посиди, — тихо попросила я. — Просто пять минут. Или десять. Пока я не перестану слушать, как море шепчет.

Он сел на край кровати, откинулся на спинку, вытянул длинные ноги и скрестил руки на груди, будто собирался дежурить всю ночь.

— Ладно, — прошептал он. — Я посижу.

Я легла, укрылась пледом, положила голову на подушку и закрыла глаза. И хотя море всё так же шумело, теперь этот шум не пугал. Он был как колыбельная — ровная, бесконечная, убаюкивающая.

Через несколько минут я почувствовала, как Джоб осторожно поправил край пледа, будто хотел, чтобы мне было теплее. Потом тихо, почти неслышно, прошептал:

— Спокойной ночи, Камелия. Пусть тебе приснится что-нибудь хорошее.

— Спасибо, — пробормотала я, уже проваливаясь в сон. — За то, что ты тут. За то, что не прогнал.

— Я никогда тебя не прогоню, — так же тихо ответил он, и в этих словах было столько уверенности, что я поверила сразу, без сомнений.

И уснула.

А Джоб ещё долго сидел рядом, слушая, как выравнивается моё дыхание, глядя на звёзды за окном и думая о том, что иногда самое важное, что ты можешь сделать для кого-то, — просто побыть рядом. Не спасать, не побеждать, не быть героем. А просто сидеть в тишине и знать: ты не даёшь темноте стать страшной. Он ушел спать в мою комнату, так как я уснула в его.