Глава 3. Сухой

Хёнджин замер. Его руки застыли под мокрой тканью худи, пальцы касались разгоряченной кожи Феликса, и в комнате повисла такая тишина, что было слышно, как стучит сердце — то ли его, то ли Феликса, то ли сразу оба.— Ты дрожишь, — сказал Хёнджин хрипло.— Не от холода, — выдохнул Феликс, потянувшись к нему снова, но Хёнджин мягко, но настойчиво остановил его, прижав ладонь к груди.— Я вижу, — он провел большим пальцем по выступающему ключице Феликса. — Но ты мокрый насквозь, трясешься, как осиновый лист, и у тебя губы синие. Я не буду тебя трахать, пока ты не сдохнешь от пневмонии, если ты об этом думаешь.Феликс открыл рот, чтобы возразить, но вместо слов вырвался только стук зубов. Действительно, только сейчас он почувствовал, что его колотит крупной дрожью. Мокрые носки, мокрые штаны, мокрая футболка под худи, которое тоже напиталось влагой — он замерз до костей за эти часы, сначала на заправке, потом под дождем, когда Хёнджин тащил его к подъезду.— Лежи, — Хёнджин поднялся с кровати, бросив последний взгляд на разгоряченное лицо Феликса, и скрылся в ванной.Феликс остался один. Он слышал шум воды, глухие удары — Хёнджин что-то искал в шкафах, двигал какие-то вещи. За окном все так же моросил дождь, и от этого равномерного шума клонило в сон, несмотря на бешеный пульс и путаницу в голове.Вернулся Хёнджин минут через пять. В руках у него была гора махровых полотенец и ворох темной одежды.— Подними руки, — скомандовал он, садясь на край кровати.— Я сам, — Феликс попытался сесть, но Хёнджин одним движением опрокинул его обратно на подушки.— Лежи. И не спорь.Он стянул с Феликса худи. Мокрое, тяжелое, оно противно хлюпнуло, когда Хёнджин отбросил его в сторону. Феликс остался в одной футболке, которая прилипла к телу, просвечивая бледную кожу и темные круги сосков.Хёнджин смотрел на него долгую секунду. В глазах мелькнуло что-то темное, голодное, но он сжал челюсть и взялся за подол футболки.— Холодно, — пожаловался Феликс, когда ткань поползла вверх, открывая живот.— Сейчас согреешься, — буркнул Хёнджин.Он стянул футболку через голову, оставляя Феликса совершенно голым сверху. В комнате и правда было прохладно, но взгляд Хёнджина обжигал сильнее любого обогревателя. Феликс смущенно дернулся, прикрывая грудь руками, но Хёнджин перехватил его запястья.— Не прячься, — тихо сказал он. — Красивый.И взялся за ремень на мокрых спортивных штанах Феликса.— Я... — Феликс дернулся. — Я сам, серьезно.— Расслабься, — Хёнджин расстегнул пуговицу, потянул молнию вниз. Звук показался Феликсу оглушительно громким в тишине спальни. — Я уже все видел. Помнишь, прошлым летом на речке?Феликс вспомнил. Они тогда напились дешевого пива, и Хёнджин стащил с него плавки, шутя, чтобы искупать голым. Феликс орал, брызгался, но тогда это было по-другому. По-детски.Сейчас было иначе.Хёнджин стянул с него штаны вместе с мокрыми боксерами, одним движением, не давая опомниться. Феликс инстинктивно сжался, прикрываясь, но Хёнджин уже набросил на него огромное махровое полотенце, начиная яростно растирать его кожу.— Дурак, — бормотал Хёнджин, проводя полотенцем по ногам, по животу, по рукам. — Зачем босиком из машины вылез? Зачем молчал, что замерз?— Я не маленький, — огрызнулся Феликс, но голос предательски дрогнул, когда Хёнджин особенно усердно прошелся полотенцем по внутренней стороне бедра.— Маленький, — отрезал Хёнджин. — Мне по паспорту.Он отбросил влажное полотенце в сторону и взял сухое, начиная растирать Феликса заново, теперь мягче, почти ласково. Феликс прикрыл глаза, позволяя себя касаться. Руки Хёнджина были горячими даже сквозь ткань, и дрожь постепенно отступала.— Повернись, — скомандовал Хёнджин, и Феликс послушно перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку.Полотенце прошлось по спине, по лопаткам, спустилось ниже, на поясницу. Хёнджин растирал его тщательно, методично, как тренер после тренировки, но каждое прикосновение отдавалось где-то внизу живота тянущим теплом.— Ты... — начал Феликс в подушку. — Ты часто так делаешь?— Что? — не понял Хёнджин.— Приводишь кого-то сюда. Раздеваешь. Сушишь.Руки Хёнджина замерли на секунду, а потом он со всей дури шлепнул Феликса полотенцем по заднице. Феликс взвизгнул и дернулся.— Идиот, — беззлобно сказал Хёнджин. — Ты первый, кого я сюда привел. Вообще. Понял?Феликс промолчал, но внутри что-то довольно екнуло.Хёнджин перевернул его обратно и взялся за большое мягкое худи из своего гардероба — серое, с капюшоном, пахнущее им самим. Феликс послушно просунул руки в рукава, позволяя натянуть на себя вещь. Худи было огромным, доставало почти до колен и скрывало все, что ниже.— Штаны, — напомнил Хёнджин, протягивая мягкие домашние треники.Феликс натянул их под худи, чувствуя себя неловко и уютно одновременно. Хёнджин смотрел на него, сидя на корточках перед кроватью, и в глазах его плескалось что-то такое, отчего сердце пропускало удары.— Спасибо, — тихо сказал Феликс.— За что? — усмехнулся Хёнджин. — За то, что вытащил тебя под дождь? За то, что напугал до усрачки?— За то, что не врешь больше, — Феликс встретил его взгляд. — За то, что сказал правду.Хёнджин отвел глаза первым. Поднялся, подошел к кровати с другой стороны, откинул тяжелое темное одеяло.— Ложись, — коротко бросил он.Феликс забрался под одеяло, чувствуя, как приятно холодят накрахмаленные простыни. Хёнджин накрыл его вторым одеялом, пуховым, легким, и заправил со всех сторон, как куколку.— Я не хочу спать, — запротестовал Феликс, когда понял, что Хёнджин собирается уйти. — Ты куда?— В душ, — Хёнджин кивнул на свою одежду, на которой дождь оставил темные разводы. — И мне нужно позвонить.— Кому? — Феликс приподнялся на локте. — Тем? С которыми ты там...— По делам, — оборвал Хёнджин. Голос стал жестче. — Не лезь.Феликс закусил губу и молча смотрел, как Хёнджин уходит в ванную. Щелчок замка, шум воды. Он остался один в огромной кровати, в чужой одежде, в чужой квартире, в чужой жизни.Минут через двадцать Хёнджин вернулся. Волосы мокрые, на плечи наброшен халат, пахнет гелем для душа и чистотой. Он подошел к кровати, посмотрел на Феликса, который даже не пытался притворяться спящим — пялился в потолок широко открытыми глазами.— Спать, — повторил Хёнджин, но на этот раз забрался под одеяло сам.Он лег рядом, притянул Феликса к себе, укладывая его голову себе на грудь. Сердце Хёнджина билось ровно и сильно, и этот звук успокаивал лучше любых слов.— Ты чего не спишь? — спросил Хёнджин в макушку.— Думаю, — Феликс покрутил в пальцах пояс халата Хёнджина. — Думаю, как мне теперь в школу ходить. С тобой... с этим.— Ничего не изменится, — Хёнджин гладил его по спине поверх худи. — Ты будешь ходить в школу, я буду делать свои дела. Увидимся, когда сможем.— А если я кому-то расскажу? — Феликс поднял голову, встретился с ним взглядом. — Про тебя. Про то, чем ты занимаешься.Глаза Хёнджина потемнели. Рука на спине замерла.— Не расскажешь, — сказал он тихо.— Почему это?— Потому что тогда мне придется тебя убить, — абсолютно серьезно ответил Хёнджин. А через секунду дернул уголком губ и добавил: — Шучу. Но если расскажешь — обижусь.Феликс ткнул его кулаком в бок, но без злости. Он снова уткнулся лицом в грудь Хёнджина, вдыхая его запах, чистый, без примеси дыма и пота.— Хён, — позвал он в тишину.— М?— Ты правда меня убьешь, если я уйду? Там, в машине, ты сказал, что не отпустишь.Хёнджин молчал так долго, что Феликс уже решил, что ответа не будет. А потом почувствовал, как губы Хёнджина касаются его макушки.— Правда, — выдохнул Хёнджин. — Не уходи.Это не было просьбой. Это был приказ. Но Феликс почему-то не испугался. Наоборот, прижался крепче, чувствуя, как тяжелые веки смыкаются сами собой. Тепло, запах Хёнджина, его руки на спине, мерный стук сердца — все это выключало мозг быстрее любого снотворного.— Спокойной ночи, щенок, — прошептал Хёнджин, когда дыхание Феликса стало ровным и глубоким.Он еще долго лежал, глядя в потолок и поглаживая спящего парня по голове. Где-то в городе ждали дела, нерешенные вопросы, люди, которых нужно было навестить. Но сейчас здесь, в его кровати, лежало то единственное, ради чего стоило просыпаться по утрам.Хёнджин закрыл глаза и позволил себе забыться хотя бы на несколько часов.Дождь за окном стихал. Ночь обнимала город мокрой темнотой, и в этой темноте двое прижимались друг к другу, не думая о том, что принесет утро