Глава 2. Чужой

Всю дорогу назад они молчали. Только шум шин по мокрому асфальту и прерывистое дыхание самого Феликса, который сидел, вжавшись в дверцу, будто пытаясь стать частью обшивки. Он смотрел в боковое стекло, но ничего не видел — только размытые огни фонарей, стекающие каплями дождя вниз.Хёнджин вел машину быстро, резко, с какой-то звериной сосредоточенностью. Пальцы, сжимавшие руль, побелели на костяшках — тех самых, что были разбиты в кровь. Феликс боковым зрением видел эту кровь, запекшуюся в складках кожи, и его мутило.Они заехали не к Феликсу, не в ту маленькую квартирку, где Хёнджин частенько оставался ночевать на продавленном диване. Они приехали в «лофт» Хёнджина — дорогую студию в новом районе, куда Феликса пускали редко. Слишком чисто, слишком стерильно, слишком дорого для простого организатора драк.— Выходи, — глухо сказал Хёнджин, глуша мотор.Феликс не пошевелился. Он смотрел прямо перед собой на капающую с козырька подъезда воду.— Лекс.— Пошел ты, — тихо ответил Феликс. Голос дрожал, но не от страха. От обиды. От предательства. — Отвези меня домой.Хёнджин выдохнул, провел здоровой рукой по лицу, стирая невидимую грязь. А потом сделал то, чего Феликс не ожидал. Он просто выключил зажигание, вышел из машины, обошел ее и открыл пассажирскую дверь. Нагнулся, расстегнул ремень безопасности Феликса, и, не спрашивая разрешения, вытащил его наружу, как нашкодившего котенка.— Пусти! — Феликс дернулся, но хватка на запястье была железной. — Хен, блядь, пусти!— Заткнись, — без злости, но жестко. Хёнджин тащил его к подъезду, волоча по лужам. Феликс споткнулся, наступил в холодную воду, и только сейчас понял, что так и не обулся — бегает по грязи босиком в чужих носках.В лифте они стояли по разным углам. Феликс дрожал — то ли от холода, то ли от всего сразу. На шее горел засос, напоминая о том, что случилось в машине. О том, как всего час назад он был готов отдаться этому человеку прямо на переднем сиденье, пока за окном ждали убийцы.Лофт встретил их темнотой и запахом — кожа, дерево, мужской парфюм и что-то неуловимо чужое. Хёнджин щелкнул выключателем, и огромные панорамные окна отразили их двоих в черном стекле.— Сядь, — кивнул он на кожаный диван.— Не хочу я сидеть в твоей... — начал Феликс, но осекся, потому что Хёнджин шагнул к нему. Близко. Слишком близко.— Сядь, я сказал.Феликс сел. Просто потому что ноги перестали держать. Он смотрел, как Хёнджин идет к бару, наливает в широкий стакан янтарную жидкость почти до краев и залпом выпивает половину. Тот самый Хёнджин, который всегда смеялся, когда Феликс пытался купить им дешевое пиво в магазине у дома. Тот самый Хёнджин, который неделю назад валялся у него на кровати и ржал над тупым видео с котами.— Сколько тебе лет? — спросил вдруг Феликс.Хёнджин обернулся. Бровь поползла вверх.— Двадцать три. Ты знаешь.— Нет, — Феликс мотнул головой. — По-настоящему. Кто ты, блядь, такой?Пауза. Тишина, в которой слышно, как гудит холодильник на кухне. Хёнджин смотрит на него долго, очень долго, а потом ставит стакан на стойку и идет обратно. Садится на корточки напротив Феликса, так что их лица оказываются на одном уровне.— Я тот, кто не даст тебе пропасть, — тихо говорит он.— Не надо мне этой хуйни! — Феликс вскидывается, но Хёнджин хватает его за колени, сжимает, не дает встать. — Я видел пушку! Я видел, как ты с ними разговаривал! Ты... ты бандит? Ты реально бандит, да?— Я решаю вопросы, — голос Хёнджина ровный, как лезвие. — Я не хотел, чтобы ты это видел.— А чего ты хотел? — Феликс чувствует, как глаза начинает щипать от подступающих слез, и это бесит его еще больше. — Чтобы я так и оставался твоей тупой марионеткой? Приходил, когда позовешь, таскал твои шмотки, радовался, что ты снизошел до меня, нищеброда?— Заткнись, — теперь в голосе появилась сталь. Хёнджин сжимает его колени до боли.— А то что? — Феликс наклоняется вперед, почти касаясь его лица. — Пристрелишь меня? Там, в машине, это что было? Проверка на верность? Решил поиметь школьника перед стрелкой, чтобы расслабиться?Удар. Не по лицу — по воздуху. Хёнджин со всей силы бьет кулаком в диван рядом с бедром Феликса, так что кожаный наполнитель издает глухой хлопок.— Не смей, — цедит он сквозь зубы. — Не смей так говорить. Ты вообще представляешь, сколько раз я рисковал шкурой, чтобы ты просто жил спокойно? Чтобы ты ходил в свою школу, срал в своей квартире, дышал этим вонючим воздухом? Думаешь, просто так к тебе никто не лезет? Думаешь, просто так тебя не замели в ту историю с долгами твоего бати?Феликс замер. Про отца он не говорил никому. Никогда.— Откуда ты...— Я знаю про тебя всё, — Хёнджин проводит рукой по своим волосам, откидывая назад челку. Движение нервное, дерганое. — Я знаю, что ты боишься темноты и спишь с ночником, хотя тебе уже семнадцать. Знаю, что у тебя аллергия на клубнику, но ты все равно ее ешь, потому что любишь. Знаю, что ты плакал, когда твоя мать уехала, и до сих пор не можешь этого простить. Знаю каждый твой гребаный день рождения, каждую царапину, каждую двойку.— Ты следил за мной? — голос Феликса сел до шепота.— Я берег тебя, — поправляет Хёнджин. Он поднимается с корточек и садится рядом на диван, задевая бедром бедро Феликса. — И да, я бандит. Я мафиози, если тебе так легче. У меня люди, стволы, бабки и чужие жизни на счету. Но для тебя я просто Хёнджин, который таскает тебе апельсины, когда болеешь, и лупит по щщам тех, кто смеет к тебе прикоснуться.Феликс сидит неподвижно. Информация не укладывается в голове, расползается, как тот пролитый шоколад на коврике машины.— Зачем? — шепчет он. — Зачем тебе это?Хёнджин молчит. Тянется рукой к лицу Феликса, проводит костяшками по щеке, по веснушкам, по припухшим губам. Осторожно, почти невесомо. В глазах у него такая тоска, что Феликсу становится физически больно.— Затем, что ты — единственное хорошее в моей жизни, — говорит Хёнджин. Голос срывается, будто слова режут горло. — Единственное, что не куплено за бабки и не полито кровью. Ты — мой персональный кусок света в этой параше.Он наклоняется и целует Феликса снова. На этот раз медленно, тягуче, как патока. Без спешки, без голода. Он облизывает его нижнюю губу, проводит языком по нёбу, втягивает в себя воздух, которым дышит Феликс. И Феликс отвечает. Потому что не может иначе. Потому что это тот самый Хёнджин, пахнущий дождем и кровью, но такой родной, что сердце разрывается.— Я боюсь, — выдыхает Феликс в его рот.— Я знаю, — Хёнджин отрывается от его губ, трется носом о скулу. — Имеешь право. Но я никому тебя не отдам. Даже если ты сам захочешь уйти.Он подхватывает Феликса под задницу, заставляя обвить ногами свою талию, и встает. Феликс вцепляется в его плечи, чувствуя под тканью пальто твердые мышцы и что-то еще. Пистолет. Кобура под мышкой. Настоящий, мать его, пистолет.Хёнджин несет его в спальню. Огромную кровать, застеленную черным шелком, серые стены, минимум света — только уличные фонари за окном. Он опускает Феликса на постель, нависает сверху, опираясь на локти.— Если хочешь уйти — скажи сейчас, — хрипит он. — Потом не отпущу.Феликс смотрит в эти глаза — темные, опасные, с расширенными зрачками. Смотрит на разбитые костяшки, на дорогое пальто, на цепочку, блестящую в полумраке. На человека, который только что признался, что держит в руках чужие жизни.— А ты не пристрелишь меня потом? — спрашивает он криво, пытаясь шутить, потому что иначе сдохнет от этого напряжения.Хёнджин усмехается. Улыбка у него хищная, злая, но в глазах — облегчение.— Дурак ты, Лекс. Стреляют в чужих. А ты — свой.И он наклоняется, чтобы стянуть с него насквозь мокрые носки. Аккуратно, почти нежно. А потом его руки уже под худи, на голой коже, горячие и требовательные, и Феликс забывает, как дышать.За окном шумит дождь. Где-то в городе ездят черные машины с тонированными стеклами. А здесь, в этой спальне, мафиози раздевает школьника, глядя на него так, будто тот — последний глоток воздуха перед долгим удушьем.