Глава 1

Пэйринг:Хван Хёнджин / Ли ФеликсЖанр:Драма, криминал, романтикаРейтинг:18+Примечание:Полностью на русском, без цензуры, с использованием нецензурной лексики.

Глава 1. КрасныйОсенний Сеул встречал их мелкой, противной моросью, которая забивалась под воротник и делала воздух тягучим, как сырой ватой. Феликс ненавидел такую погоду. От неё ныли старые шрамы на коленях, полученные ещё в детстве на скейте, и настроение падало куда-то в район плинтуса.Он сидел на пассажирском сиденье «Ки» Хёнджина, поджав босые ноги в мешковатые спортивные штаны и уткнувшись носом в огромную кружку с горячим шоколадом из заправки. На Феликсе была только растянутая футболка и худи Хёна, настолько большое, что рукава свисали ниже кончиков пальцев. Пахло от худи дорогим парфюмом, сигаретным дымом и чем-то ещё, металлическим и терпким, что Феликс всегда ощущал от друга, но не мог описать.— Ты как маленький щенок, который влез в шкаф к хозяину, — усмехнулся Хёнджин, не отрывая взгляда от дороги. Дворники ритмично шоркали по стеклу, размазывая грязь. — Смотри, не описай там всё.— Иди нахуй, — беззлобно огрызнулся Феликс, делая глоток. Шоколад обжёг язык. — Сам виноват. Кто в два часа ночи потащил меня за город на какую-то встречу? У меня завтра... ну, уже сегодня, через четыре часа, алгебра. А я тут с тобой, как дебил, по трассам гоняю.— Это важная встреча, Лекс, — голос Хёнджина неуловимо изменился. Стал жёстче, ровнее, как лезвие ножа.Феликс покосился на друга. Хён сегодня был странным. Под дорогим чёрным пальто угадывался не просто повседневный костюм, а что-то более строгое. Рубашка без галстука, расстёгнутая на две пуговицы, открывала шею с тонкой золотой цепочкой, но сам Хёнджин был напряжён, как сжатая пружина. На бледной скуле алела тонкая царапина — ногтем оставил или ещё чем, Феликс не спрашивал, привык, что Хён вечно влезает в драки. Он вообще многое списывал на буйный нрав друга, на его «бизнес» (Феликс считал, что Хёнджин занимается чем-то вроде организации вечеринок или нелегальными ставками на бои), на его странных знакомых.— Слыш, — Феликс ткнул его локтем в бок. — А чего это мы на пустырь приехали? Тут же даже фонарей нет.Машина и правда съехала с основной трассы на разбитую грунтовку, ведущую к старым заброшенным ангарам. Грязные коробки складов темнели на фоне свинцового неба, подсвеченные только фарами «Ки».— Ждать будем, — коротко бросил Хёнджин, заглушая мотор.В салоне стало тихо. Только шум дождя по крыше и тяжёлое дыхание самого Хёнджина. Феликс почувствовал, как в воздухе повисло что-то липкое и опасное, отчего волоски на руках встали дыбом. Он зябко поёжился.— Хён, может, поедем домой? А? — жалобно протянул он, по-детски хватая Хёнджина за рукав. — Мне это всё не нравится. Давай просто купим пива, завалимся ко мне и тупо поржём над ютубом, как раньше? Я соскучился. Ты вечно пропадаешь.Хёнджин, наконец, повернул голову. В темноте салона его глаза блеснули, как у дикого зверя, отражая тусклый свет приборной панели. Он посмотрел на тонкие пальцы Феликса на своём рукаве, потом перевёл взгляд на его лицо — на эти вечно румяные щёки, на рассыпавшуюся по лбу россыпь веснушек, которую Феликс ненавидел, а Хёнджин, наоборот, считал самым красивым, что видел в жизни.— Соскучился, говоришь? — тихо переспросил Хёнджин. В его голосе прорезалась хрипотца. Он медленно высвободил руку и вместо этого накрыл ладонь Феликса своей. Пальцы у Хёнджина были горячие, сухие, но на костяшках Феликс ощутил ссадины. Свежие. Опять дрался.— Хён... — Феликс замер. Так Хёнджин с ним никогда не делал. Они могли бороться, тискать друг друга, но это прикосновение было другим. Собственническим. Взрослым.— Ты даже не представляешь, щенок, как я по тебе скучаю, — выдохнул Хёнджин, и в следующую секунду рванул Феликса на себя.Это не был нежный поцелуй. Это был голод. Хёнджин впился в его губы жёстко, требовательно, кусая, втягивая в себя. Феликс даже не успел вдохнуть, как чужой язык скользнул в его рот, влажный и настойчивый, с привкусом кофе и табака. Кружка с шоколадом жалобно стукнулась куда-то в ноги и, кажется, пролилась на коврик, но Феликсу было плевать. Мир сузился до точки соприкосновения их губ, до горячей ладони Хёнджина, которая уже задрала его худи и впилась пальцами в голую кожу на пояснице.— М-мм... — Феликс попытался отстраниться, упёрся кулаками в грудь Хёнджина. Сердце колотилось где-то в горле, в штанах стало тесно и неловко, но в голове билась паника. — Хён, ты чего? Ты... с ума сошёл?— Сиди смирно, — приказ, от которого по позвоночнику пробежала дрожь.Хёнджин не дал ему опомниться. Он перегнулся через центральную консоль, нависая над Феликсом всей своей массой. В машине было тесно, не развернуться, но Хёну было плевать. Его рот снова нашёл губы Феликса, но теперь он целовал иначе — мучительно медленно, прорисовывая языком контур, облизывая припухшую нижнюю губу, прикусывая её до боли.Феликс выгнулся, невольно подаваясь навстречу, хотя разум орал благим матом. Он запустил пальцы в волосы Хёнджина, зарываясь в них, чувствуя, как тот довольно выдыхает ему в рот.— Хён, подожди... здесь же... нас могут увидеть... — прошептал Феликс в перерыве между поцелуями, когда Хёнджин переключился на его шею, прокладывая влажную дорожку от уха до ключицы.— Пусть смотрят, — прохрипел Хёнджин, стягивая с плеча Феликса широкую горловину худи, чтобы добраться до нежной ямочки у основания шеи. Он втянул кожу губами, посасывая, оставляя метку, от которой по телу Феликса прошла сладкая, тягучая судорога. — Ты мой.В этот момент снаружи донесся звук мотора. Яркий свет фар полоснул по салону, выхватив их сплетённые фигуры. Кто-то подъехал.Хёнджин замер на секунду, выдохнул сквозь зубы матерное ругательство и, стиснув челюсть так, что желваки заходили ходуном, отстранился. Он посмотрел на Феликса: разгорячённого, с мутными от возбуждения глазами, с припухшими красными губами и свежим засосом на шее.— Сиди в машине. Запрись изнутри. И не высовывайся, что бы ни случилось. Понял? — голос Хёнджина стал ледяным. От той нежности, что была секунду назад, не осталось и следа. Перед Феликсом сидел чужой, опасный человек.— Хён, что происходит? Кто это? — Феликс испуганно схватил его за руку.— Дела, Лекс. Взрослые дела. Просто доверься мне, — Хёнджин на мгновение прижался губами к его лбу — быстро, отчаянно — и вышел под дождь, захлопнув дверцу.Феликс, дрожащими руками нашарив кнопку блокировки, вжался в сиденье. Он смотрел, как Хёнджин идёт к подъехавшему чёрному внедорожнику без номеров. Из машины вышли трое в таких же дорогих пальто. Один из них, коренастый, с бычьей шеей, что-то протянул Хёнджину. В свете фар Феликс успел разглядеть, как блеснул металл. Пистолет. Самый настоящий пистолет.Хёнджин взял его, проверил затвор и спрятал под пальто.Феликс почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Мир, в котором его лучший друг Хёнджин просто занимался организацией драк, только что рухнул. Он увидел, как один из мужчин указал в сторону машины, на Феликса. Хёнджин резко мотнул головой, шагнул вперёд, загораживая обзор, и его поза стала угрожающей.Стекла машины запотевали, скрывая картинку. Феликс слышал только глухие удары собственного сердца и шум дождя. Он понятия не имел, что происходит в нескольких метрах от него, но ясно осознал одно: Хёнджин — не тот, за кого себя выдаёт. И та ночь, их первый поцелуй, этот засос на шее, который теперь предательски ныл, — всё это случилось в мире, полном грязи и крови, о которой Феликс даже не догадывался.Стекло со стороны водителя внезапно дрогнуло от удара снаружи. Феликс подскочил. В запотевшем окне проступил расплывчатый силуэт, и раздался голос Хёнджина:— Открой. Это я.Феликс нажал кнопку. Дверь распахнулась, впуская внутрь холод и запах сырой земли. Хёнджин сел за руль. Он был бледен, на костяшках правой руки кровь смешалась с дождевой водой. Он тяжело дышал, но, взглянув на трясущегося Феликса, его лицо смягчилось на секунду, чтобы тут же стать стальным.— Пристегнись, — коротко бросил он, заводя мотор. Машина взревела и рванула с места, утопая в грязи и темноте.Феликс сидел молча, вцепившись в сиденье. Он смотрел на профиль Хёнджина, освещаемый вспышками фар встречных машин, на его красивый, но теперь казавшийся чужим рот, которым он только что целовал его так, что подкашивались ноги. И молчал. Потому что спросить «Кто ты, блядь, такой?» было страшнее, чем узнать ответ.