Палата №307

Хан Джисон открыл глаза и понял, что всё изменилось.

Потолок был белым. Не домашним, не знакомым, с трещиной в углу и старым пятном от воды. А больничным. Стерильным. Чистым до тошноты. Пахло хлоркой и чем-то горьким, лекарственным, от чего сразу начинало кружиться голова.

Он лежал на жёсткой кровати. Под головой - плоская подушка в белой наволочке. На запястье — браслет с его именем, датой рождения и каким-то непонятным номером.

«Хан Джисон. Палата № 307. Режим наблюдения.»

Он не помнил, как сюда попал. Точнее, помнил обрывками. Мамин голос. Папины руки, которые подхватили его, когда он упал. Скорая. Синий свет. Чей-то вопрос: «Как тебя зовут?», на который он ответил: «Там Феликс, вы не видите? Он стоит за вашей спиной.»

Ему сделали укол. И всё погасло.

Теперь он здесь.

Джисон медленно повернул голову. Рядом с кроватью стоял стул. На стуле сидела мама. Спала, откинувшись на спинку, сжав в руке телефон. Лицо у неё было бледное, под глазами - чёрные круги.

Она выглядела старше. На десять лет. На двадцать. На столько, сколько боли Джисон заставил её пережить.

— Мам, — позвал он. Голос сел. Губы пересохли.

Она открыла глаза сразу, как будто и не спала вовсе. Просто ждала, когда он очнётся.

— Джи, — она подалась вперёд, схватила его за руку. Ладонь тёплая, шершавая, живая. — Как ты? Голова не болит? Хочешь пить? Позвать врача?

— Где я? — спросил Джисон, хотя догадывался.

Мама отвела взгляд. Всего на секунду. Но этого хватило, чтобы Джисон всё понял.

— В больнице, — тихо сказала она. — В хорошей. Тебя будут смотреть лучшие врачи. Всё будет хорошо, слышишь?

Она врала. Они оба это знали. Потому что слово «хорошо» выветрилось из жизни Джисона в тот самый вечер, когда ему позвонили и сказали: «Феликс в реанимации».

— Диагноз? — спросил Джисон прямо. Он устал от недомолвок. От осторожных взглядов. От того, что все вокруг ходят на цыпочках, будто он сделан из стекла.

Мама сжала его руку сильнее.

— Врач скажет. Завтра. Сегодня просто отдыхай.

Джисон не стал спорить. Он закрыл глаза и провалился в сон. Не в тот спасительный, без сновидений. А в тягучий, липкий, где Феликс стоял на другой стороне реки и махал ему рукой.

«Иди сюда, Джи. Здесь вода тёплая.»

Джисон сделал шаг в воду. Но она оказалась холодной. И глубокой. И он проснулся от того, что забился в дрожи, а медсестра поправляла на нём одеяло.

На следующее утро пришёл врач.

Мужчина лет пятидесяти, в очках, с добрыми, но уставшими глазами. Такими глазами смотрят на людей, которых уже не спасти. Но всё ещё пытаются.

— Хан Джисон, — он сел на стул, который мама любезно ему уступила. — Меня зовут доктор Пак. Я хочу с тобой поговорить.

Джисон сидел на кровати, поджав ноги. В больничной пижаме, которая висела на нём мешком, он выглядел маленьким. Испуганным. Несмотря на свои двадцать с хвостиком.

— Я никуда не убегаю, — сказал Джисон. — Говорите.

Доктор Пак раскрыл папку. На первой странице - каллиграфия, графики, какие-то непонятные символы. Джисон не хотел туда смотреть. Там было написано то, что он уже знал.

— Ты говоришь, что видишь своего возлюбленного, — осторожно начал доктор. — Феликса. Он умер несколько месяцев назад. Это правда?

— Правда, — кивнул Джисон. — Но он не умер. Он просто перешёл в другое место. И приходит ко мне. Каждый день.

— И что он тебе говорит?

Джисон поднял глаза. В них не было безумия. Не было страха. Была только усталая, бесконечная нежность.

«Он говорит, что скучает. И зовёт меня туда, где ему не больно.»

— Он зовёт меня с собой, — сказал Джисон. — И я пойду. Когда придёт время.

Мама всхлипнула за спиной врача. Доктор Пак помолчал, что-то записал в папку, снял очки, протёр их.

— Джисон, — сказал он тихо, по-отечески. — То, что ты видишь — это не Феликс. Это твой мозг пытается справиться с болью. Он создал образ, который помогает тебе не сойти с ума окончательно. Но этот образ тебя убивает.

— Вы не понимаете, — Джисон покачал головой. — Он настоящий. Я чувствую его прикосновения. Я слышу его дыхание. Вы можете называть это галлюцинацией, но для меня это любовь. И я не откажусь от неё.

Доктор Пак вздохнул и выписал рецепт.

Таблетки были розовыми и маленькими. Как конфетки. Только горькими.

Джисон пил их три раза в день. Утром, днём, вечером. Медсестра приносила стаканчик с водой, смотрела, как он глотает, проверяла, что не сплюнул. Ему казалось это унизительным. Но он послушно открывал рот, потому что пообещал маме, что будет стараться.

Он старался.

Через три дня Феликс стал появляться реже.

Джисон лежал в кровати, смотрел в дверь и ждал. Ждал, когда из коридора донесётся знакомый смех. Ждал, когда на подоконнике появится чья-то тень. Ждал, когда кто-то прошепчет его имя — «Джи» — тем единственным голосом, от которого у него внутри всё переворачивалось.

Но Феликса не было.

Только белые стены. Только запах хлорки. Только сосед по палате справа, который всю ночь стонал, и сосед слева, который ни с кем не разговаривал.

— Ты его больше не видишь? — спросила медсестра, когда пришла с очередной порцией розовых таблеток.

— Нет, - соврал Джисон.

Он видел. Каждую ночь. Как только закрывал глаза. Но не говорил. Потому что если сказать - увеличат дозу, и тогда Феликс исчезнет совсем.

— Это хороший знак, — медсестра улыбнулась. — Лекарства помогают.

Джисон улыбнулся в ответ. Кривой, фальшивой улыбкой.

«Помогают», — подумал он. — «Помогают забыть, как он пах. Помогают забыть, как его пальцы касались моей шеи. Помогают забыть, ради чего вообще стоит просыпаться по утрам.»

Он запил таблетки водой и отвернулся к стене.

На девятый день Феликс вернулся.

Не ночью, не в полусне. А днём. Яркий, настоящий, живой.

Джисон сидел в столовой, ковырял ложкой овсяную кашу, которая напоминала клей. Вокруг были другие пациенты. Кто-то плакал, кто-то смеялся без причины, кто-то смотрел в одну точку и раскачивался взад-вперёд.

Джисон думал, что он не такой. Что он просто влюблённый. Просто убитый горем. Просто сломленный. Но не сумасшедший.

А потом он поднял голову.

Феликс стоял у окна. В белой футболке, джинсах, босиком. Свет падал на его волосы, делая их нимбом. Веснушки сияли.

— Привет, Джи, — сказал Феликс. — Скучал?

Ложка выпала из рук Джисона. Звякнула о тарелку. Сосед слева покосился, но ничего не сказал.

— Ты пришёл, — выдохнул Джисон. Голос дрожал. — Я думал, таблетки тебя убили.

— Таблетки не убьют то, что настоящее, — Феликс отошёл от окна, подошёл к столу, сел напротив. — Я же говорил. Я всегда здесь.

Джисон протянул руку, чтобы коснуться его лица. Но на середине пути отдёрнул.

Не здесь. Не при всех. Иначе его уведут. Иначе поставят укол, от которого он перестанет видеть не только Феликса, но и вообще всё.

— Уходи, — прошептал Джисон. — Пожалуйста. Не сейчас. Меня могут увидеть.

Феликс наклонил голову, как любопытный кот.

— Ты меня прогоняешь? — спросил он. Грустно. Обиженно.

— Ненадолго, — Джисон сглотнул ком в горле. — Приходи ночью. Когда никого нет. А сейчас... сейчас я не выдержу, если они решат, что мне хуже.

Феликс помолчал. Потом встал, обошёл стол и наклонился к уху Джисона. Так близко, что горячее дыхание обожгло кожу.

«Приду. Всегда приду. Даже если ты попросишь не приходить. Потому что без тебя у меня нет причин оставаться там, где я сейчас.»

Джисон закрыл глаза. Когда открыл — Феликса не было. На стуле напротив сидел сосед справа и смотрел на него с жалостью.

— С кем ты разговаривал? - спросил сосед.

— С воздухом, — усмехнулся Джисон. — Привыкайте. Здесь все с воздухом разговаривают.

Сосед отвернулся. А Джисон доел кашу. Она больше не была похожа на клей.

Таблетки не работали. Или работали, но не так, как надо. Они забирали галлюцинации, но оставляли боль. А боль была хуже.

С болью Джисон уже научился жить. Без Феликса — нет.

Ночью он не спал. Лежал с открытыми глазами, смотрел, как луна светит сквозь жалюзи, рисуя полосы на полу. Соседи храпели. Где-то в коридоре разговаривали медсёстры.

А потом скрипнула дверь.

Джисон не обернулся. Он знал, кто это.

— Я знал, что ты придёшь, — сказал он в потолок.

Феликс лёг рядом. На узкую больничную койку, где едва помещался один Джисон. Но они уместились. Потому что для двоих всегда есть место, если они любят друг друга.

— Я скучал, — прошептал Феликс, утыкаясь носом в плечо Джисона. — Там, где я, очень тихо. И холодно. Только когда я рядом с тобой, становится тепло.

Джисон осторожно, боясь спугнуть, обнял его. Руки прошли сквозь. Как всегда. Но он не убрал их.

«Ты можешь быть не настоящим. Но моя любовь к тебе - настоящая. И этого достаточно.»

— Расскажи мне что-нибудь, — попросил Джисон. — Что угодно. Я хочу слышать твой голос.

Феликс поднял голову, посмотрел в глаза. Улыбнулся.

— Помнишь, как мы впервые поцеловались? — спросил он.

— Каждый день вспоминаю.

— Это было в моей машине. Шёл дождь. Мы сидели на заднем сиденье, потому что передние были завалены твоими нотами. Ты что-то напевал, я смотрел на тебя и думал: «Боже, какой же он красивый. Я никогда никого не полюблю сильнее, чем этого парня.»

Джисон почувствовал, как по щекам текут слёзы. Тёплые, солёные, настоящие.

— А потом ты просто взял и поцеловал меня, — продолжил Феликс. — Без спроса. Без предупреждения. Просто наклонился и поцеловал. У меня сердце остановилось на секунду.

— У меня тоже, — выдохнул Джисон. - Я думал, что умру от счастья.

— А умер я, — тихо сказал Феликс.

В комнате повисла тишина. Такая густая, что можно было резать ножом.

— Не надо, — попросил Джисон. — Не надо об этом.

— Почему? — Феликс коснулся пальцами его щеки. Прикосновение было невесомым, как сон. — Это правда. Я умер. А ты жив. И это самое грустное, что есть в этой истории.

— Нет, — Джисон покачал головой. — Самое грустное, что меня там не было. Когда ты умирал, меня не было рядом. Я не держал тебя за руку. Не говорил, что люблю. Не сказал, что всё будет хорошо.

Он захлебнулся собственными слезами. Потому что это была правда. Самая страшная. Самая непрощаемая.

Феликс прижался к нему крепче. Или Джисону просто показалось.

— Ты был там, — прошептал Феликс. — Ты был у меня в голове. В каждой мысли. В каждом ударе сердца, пока оно билось. А когда перестало — ты стал моим последним словом.

— Каким? — спросил Джисон, хотя уже знал ответ.

— «Джи», — сказал Феликс. — Я сказал «Джи». И улыбнулся.

Джисон закрыл глаза и улыбнулся тоже.

Сквозь слёзы. Сквозь боль. Сквозь таблетки, которые не могли вылечить разбитое сердце.

— Я люблю тебя, — сказал он. — До сих пор.

— Я знаю, — ответил Феликс. — Потому и прихожу.

Они лежали так до самого утра. Джисон говорил, Феликс слушал. Феликс говорил, Джисон плакал. А потом пришла медсестра с розовыми таблетками, и Феликс исчез, оставив после себя только влажный след на подушке.

Или это снова была слеза.

Джисон выпил таблетки, лёг на спину и уставился в белый потолок.

— Я устал, — сказал он никому. — Я очень устал.

Никто не ответил.

Через две недели мама перестала приходить каждый день.

Не потому, что разлюбила. А потому, что работа. Потому что надо жить дальше. Потому что смотреть, как твой сын тает на глазах, разговаривает с пустотой и называет воздух именем мёртвого парня - это выше человеческих сил.

Она приезжала по воскресеньям. Приносила фрукты, чистые футболки, домашнюю еду. Смотрела на Джисона, который стал прозрачным, и улыбалась.

Они оба притворялись, что всё нормально.

— Ты ешь? — спрашивала мама.

— Да, — врал Джисон. Он почти не ел. Еда перестала иметь значение.

— Ты спишь?

— Да.

— Лекарства пьёшь?

— Да.

— А Феликс... — она запиналась на этом имени каждый раз. — Он ещё приходит?

Джисон смотрел в окно. За окном была осень. Жёлтые листья падали с деревьев больничного парка. Красиво. Грустно.

— Иногда, — сказал он. — Реже, чем раньше. Таблетки работают.

Мама выдохнула с облегчением. А Джисон соврал.

Феликс приходил каждую ночь. Просто он научился прятаться. Он сидел на подоконнике, когда в палату заходили врачи. Он прятался за дверью, когда приходила мама. Он ждал, когда они останутся вдвоём, и тогда обнимал Джисона, целовал в макушку и шептал: «Я здесь. Я никуда не ушёл.»

— Доктор Пак говорит, что если так пойдёт дальше, через месяц тебя выпишут, — мама сжала его руку. — Ты справишься, Джи. Ты сильный.

Джисон кивнул.

Он не был сильным. Он был пустым. Сила закончилась в тот день, когда закончился Феликс. Осталась только привычка дышать. И ночные визиты, которые становились всё короче.

Таблетки действительно работали. Они медленно, но верно убивали Феликса во второй раз.

Третья неделя в больнице стала переломной.

Джисон перестал видеть Феликса днём. Совсем. Он смотрел на дверь, на окно, на пустой стул напротив - и никого. Только белые стены. Только больничная тоска.

— Это успех, — сказал доктор Пак на обходе. — Прогресс очевиден. Пациент больше не сообщает о визуальных галлюцинациях.

Джисон кивнул. У него не было сил спорить.

Но ночью, когда больница засыпала, а розовые таблетки переставали действовать, Феликс всё ещё приходил. Только теперь он не говорил. Просто сидел рядом, клал голову на плечо Джисона и молчал.

— Ты почему молчишь? — спросил Джисон однажды.

Феликс поднял голову. Глаза у него были красные.

— Потому что если я начну говорить, ты не захочешь оставаться здесь. А тебе нужно остаться. Ты должен жить, Джи.

— А если я не хочу? — спросил Джисон. — Если я хочу только к тебе?

Феликс покачал головой.

— Не сейчас. Ещё рано.

— Когда будет не рано?

Феликс не ответил. Он просто поцеловал Джисона в лоб и растворился в темноте, оставив после себя только холод и пустоту.

Джисон лежал и смотрел в потолок до самого утра.

Он не спал.

Он ждал.

На двадцать пятый день Джисон перестал выходить из палаты.

Он не ходил в столовую. Не ходил на терапию. Не ходил на прогулки в парк, где жёлтые листья уже все облетели, и деревья стояли голые, как скелеты.

Он просто лежал на кровати, свернувшись калачиком, и смотрел в одну точку.

— Хан Джисон, ты должен есть, — сказала медсестра, ставя поднос на тумбочку. — Твоя мама принесла суп. Домашний.

— Спасибо, — сказал Джисон, но не пошевелился.

Он больше не чувствовал голода. Не чувствовал жажды. Не чувствовал ничего, кроме тянущей, ноющей пустоты в груди.

Там, где раньше было сердце, теперь зияла дыра. И в эту дыру дул ветер. Холодный. Бесконечный.

Доктор Пак увеличил дозу таблеток.

Джисон пил их безропотно. Розовые. Горькие. Бесполезные.

Они убивали Феликса. Но они не возвращали Джисона к жизни.

— Депрессивный эпизод, — написал доктор Пак в карте. — Резистентность к терапии. Требуется корректировка лечения.

Джисон прочитал это через плечо медсестры, когда та выходила из палаты.

«Резистентность, — подумал он. — Это когда лекарства не помогают. Потому что болезнь сильнее. Потому что любовь сильнее. Потому что Феликс сильнее.»

Он улыбнулся и закрыл глаза.

Ночью Феликс пришёл снова. Но теперь он выглядел иначе. Не весёлым. Не грустным. А каким-то... прозрачным. Как будто сам становился лекарством, которое выводили из организма.

— Ты исчезаешь, - сказал Джисон. — Таблетки тебя убивают.

— Таблетки не могут меня убить, — ответил Феликс. Голос был тихим, далёким. Как радио на другой частоте. — Это ты меня отпускаешь.

— Я не отпускаю.

— Отпускаешь. Каждый раз, когда соглашаешься на лечение. Каждый раз, когда говоришь врачу, что меня не видишь. Каждый раз, когда выбираешь жизнь вместо меня.

Джисон заплакал. Тихо, беззвучно, как и всё, что происходило в этой палате.

— Я не знаю, как по-другому, — прошептал он. — Мама плачет. Врачи стараются. Я не могу им сказать, что ты здесь. Они решат, что я безнадёжен.

— Ты безнадёжен, — мягко сказал Феликс. — Не потому, что болен. А потому, что любишь меня. Безнадёжно. Бесповоротно.

Джисон протянул руку. Пальцы прошли сквозь плечо Феликса, как сквозь туман.

Он становился всё тоньше. Исчезал. Прямо на глазах.

— Не уходи, — попросил Джисон. — Пожалуйста. Останься.

— Я не ухожу, — Феликс улыбнулся своей самой печальной улыбкой. — Это ты уходишь. От меня. От нас. От всего, что было.

— Нет, — Джисон замотал головой. — Нет, я здесь. Я всегда здесь.

— Твоё сердце, Джи, — Феликс коснулся его груди. Прикосновение было холодным, как лёд. — Оно почти не бьётся. Ты меня не слышишь, но я слышу тебя. Оно стучит всё тише. С каждым днём.

Джисон прижал ладонь к груди.

Доктор Пак говорил, что сердце в порядке. Здоровое. Молодое. Просто депрессия.

Но сейчас, в этой тишине, Джисон почувствовал правду.

Сердце не хотело биться. Оно устало. Устало качать кровь по телу, в котором больше не было радости.

— Я скоро приду, — сказал Джисон. — Потерпи меня ещё немного.

Феликс кивнул и растворился в темноте.

На подушке Джисона осталось влажное пятно.

Или снова слеза.

Он перестал их различать.