От любви

Хан Джисон перестал считать дни.

Они слились в один бесконечный серый рассвет, который никогда не сменялся закатом. Он лежал на больничной койке, смотрел в потолок и слушал, как тикают часы. Где-то в коридоре. Монотонно. Бессмысленно.

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Каждый удар отмерял время, которое он крал у мира. У мамы, которая всё ещё верила. У врачей, которые всё ещё пробовали. У себя, который уже давно сдался.

Таблетки закончились. Нет, не в упаковке. В нём. Они перестали работать недели две назад. Или три. Джисон перестал их пить. Просто прятал под язык, а потом выплёвывал в салфетку, когда медсестра отворачивалась.

Он хотел видеть Феликса. Полностью. Без размытых краёв. Без лекарственной пелены, которая делала его тише, бледнее, дальше.

И Феликс вернулся.

Теперь он был рядом всегда. Сидел на краю кровати, когда медсёстры меняли капельницы. Стоял у окна, когда заходил доктор Пак со своей папкой и усталыми глазами. Лежал рядом ночью, обнимал, дышал в затылок.

Настоящий. Живой. Тёплый.

Джисон больше не проверял, проходит ли сквозь него рука. Ему было всё равно. Он верил. А вера сильнее реальности.

— Ты сегодня бледнее, чем вчера, — сказал Феликс утром. Голос был мягким, как старая футболка, в которой Джисон спал годами.

— Я всегда бледный, — ответил Джисон. Губы потрескались. Глаза впали. Он не видел себя в зеркало уже давно. Боялся.

— Нет, — Феликс покачал головой. — Раньше ты был бледным, но живым. А сейчас ты бледный, как я.

Джисон слабо улыбнулся.

— Значит, мы подходим друг другу.

Феликс не засмеялся. Он посмотрел на Джисона долгим, тягучим взглядом, в котором было всё: любовь, боль, страх, нежность, отчаяние.

«Джи, ты умираешь», — не сказал он. Но Джисон прочитал это в его глазах.

— Я знаю, — ответил Джисон на незаданный вопрос. - И это нормально. Я готов.

В полдень пришла мама.

Она не плакала. Она уже выплакала все слёзы за эти месяцы. Теперь она просто сидела рядом, держала его за руку и говорила о всякой ерунде. О погоде. О том, что соседская кошка родила котят. О том, что папа наконец починил кран на кухне.

Она говорила о жизни, чтобы он не забыл, как она пахнет.

— Мам, — перебил её Джисон. Голос был едва слышен. — Можно я сегодня побуду один?

Она замерла. В её глазах мелькнул страх. Тот самый, который появляется, когда чувствуешь, что отпускаешь навсегда.

— Джи...

— Пожалуйста, — повторил он. — Мне нужно кое-что сказать. Ему.

Она не переспросила, кому. Она знала. Матери всегда знают.

Она поцеловала его в лоб, сухими, тёплыми губами, и вышла. В дверях обернулась. Посмотрела так, будто запоминала каждую чёрточку.

— Я люблю тебя, сынок, — сказала она одними губами.

— Я знаю, — ответил Джисон.

Дверь закрылась.

Они остались вдвоём. Джисон и Феликс. Живой и тот, кого уже нет. Но кто из них был призраком - вопрос спорный.

Феликс подошёл к кровати, сел на край, взял Джисона за руку. На этот раз пальцы не прошли сквозь. Или Джисон уже перестал отличать кожу от воздуха.

— Ты прогнал маму, — сказал Феликс. — Зачем?

— Чтобы никто не мешал, — ответил Джисон. — У меня мало времени. Я чувствую.

Он действительно чувствовал. Как сердце бьётся через раз. Как воздух входит в лёгкие, но не даёт силы. Как тело становится чужим, тяжёлым, ненужным.

Он уходил. По сантиметру. По минуте. По воспоминанию.

— Расскажи мне, — попросил Джисон. — Расскажи что-нибудь тёплое. Чтобы я ушёл не с пустотой, а с твоей нежностью внутри.

Феликс сжал его руку. Нежно. Осторожно. Так, как будто держал бабочку.

— Хорошо, — сказал он. — Слушай.

Первая минута. Как они встретились.

— Ты стоял под дождём, — начал Феликс. Голос его стал тише, теплее, будто он сам погружался в воспоминание. — На остановке. Без зонта. Твои волосы слиплись, вода стекала по лицу, а ты просто стоял и улыбался. Как дурак. Под проливным дождём.

— Я ждал тебя, — прошептал Джисон.

— Я опоздал на двадцать минут. А ты не ушёл. Ты стоял под этим ливнем и улыбался мне, когда я выбежал из автобуса. Знаешь, что я подумал в тот момент?

— Что?

— «Боже, какой же он идиот. Я никогда не встречал таких милых идиотов.»

Джисон усмехнулся. Слабо, едва заметно, но усмехнулся.

— А я подумал: «У этого парня самые красивые веснушки на свете. Я хочу расцеловать каждую.»

— И ты целовал, — сказал Феликс. — Ты целовал их. Каждый божий день. Даже когда я говорил, что это глупо.

— Это не было глупо. Это была любовь.

Феликс улыбнулся. Такая улыбка, от которой хочется жить. И умирать одновременно.

Вторая минута. Первое «я тебя люблю».

— Это случилось в парке, — продолжил Феликс, поглаживая пальцами тыльную сторону ладони Джисона. — Ты вёл меня на пикник. Натаскал с собой столько еды, будто мы собирались кормить армию.

— Ты тогда сказал, что я переборщил.

— Потому что ты переборщил. У нас было три бутерброда на двоих. Ты принёс пятнадцать.

— Я хотел, чтобы тебе хватило.

— Мне всегда с тобой хватало. Даже если бы не было еды. Даже если бы не было одеяла. Даже если бы шёл снег в июле.

Джисон закрыл глаза. Он видел это. Жёлтое одеяло. Солнце, пробивающееся сквозь листву. Феликса, жующего бутерброд с ветчиной и сыром, с крошками в уголках губ.

— Я сказал «я тебя люблю» случайно, — сказал Феликс. — Просто смотрел на тебя и подумал вслух. А ты замер. С яблоком в руке. И смотрел на меня, как на привидение.

— Я не ожидал, - прошептал Джисон. - Я думал, что слишком быстро. Что спугну.

— А я думал, что слишком долго молчал. Потому что любил тебя с той самой остановки. Под дождём.

— И что ты сделал после? Я просто забыл.

— Поцеловал тебя. Прямо с яблоком. Ты пах яблоком и счастьем.

Джисон почувствовал, как по щеке скатилась слеза.

Самая тёплая слеза в его жизни.

Третья минута. Их первая ссора.

— Ты ревновал меня к бариста в кофейне, — Феликс тихо засмеялся. — Помнишь? Он просто улыбнулся мне, когда подавал кофе. А ты три дня ходил злой, как туча.

— Он смотрел на тебя, — обиженно сказал Джисон, хотя в голосе уже не было силы. - Слишком долго смотрел.

— Он смотрел на чашку, Джи. Потому что кофе был горячий.

— Нет. Он смотрел на тебя. Я видел.

Феликс наклонился и поцеловал Джисона в кончик носа.

— А потом ты пришёл ко мне ночью, — сказал он. — С вишнёвым пирогом. Извиняться.

— Я не извинялся.

— Ты принёс пирог. Это то же самое.

— Нет. Я принёс пирог, потому что люблю тебя. Извинения были в каждом кусочке.

— Самый вкусный пирог в моей жизни, — Феликс улыбнулся. — Я до сих пор помню его вкус. Вишня. Сахар. И твоя виноватая улыбка.

Джисон улыбнулся в ответ. Слабо. Но искренне.

Четвёртая минута. Его привычка.

— Знаешь, что я вспоминаю больше всего? — сказал Феликс, и его голос стал мягче, будто он касался чего-то хрупкого. — Не подарки. Не наши путешествия. Не тот дурацкий фильм, где ты уснул через десять минут и храпел так громко, что соседи стучали по стене.

— А что? — прошептал Джисон.

— Твои руки, — Феликс посмотрел на их переплетённые пальцы. — Ты всегда держал меня за руку, когда волновался. Не когда боялся. А именно когда волновался. Перед важным разговором с мамой. Перед тем, как предложить мне переехать к тебе. В очереди к врачу, хотя ты говорил, что совсем не боится уколов.

Джисон слабо улыбнулся. Он помнил. Каждый раз, когда внутри всё сжималось от тревоги, его рука сама находила руку Феликса. Как будто пальцы знали то, чего не знало сердце.

— Помнишь наш первый поход в кино? — продолжил Феликс. — Ты волновался, что фильм мне не понравится. Держал меня за руку весь сеанс. Я смотрел не на экран. Я смотрел на наши руки.

— И что ты видел?

— Как дрожат твои пальцы. Как ты боишься, что я встану и уйду. Как ты любишь меня так сильно, что даже в темноте кинозала не можешь это скрыть.

Джисон сжал руку Феликса. Или ему показалось. Какая разница.

— Ты никогда не уходил, - прошептал он. — Даже когда я не держал.

— Потому что я чувствовал это, — ответил Феликс. — Твоё волнение. Оно было громче любых слов.

Пятая минута. Их последнее утро.

Голос Феликса дрогнул. Впервые за всё время.

— Ты не знал, что оно последнее. А я знал. Я всегда знал, что этот день настанет. Но не думал, что так скоро.

— Расскажи, — попросил Джисон. — Что ты чувствовал?

— Я смотрел на тебя. Ты спал. Раскинулся на кровати, как морская звезда. Сопел. Твои волосы разметались по подушке. Я лежал рядом и считал твои ресницы.

— Сколько их?

— Триста двадцать. Я пересчитывал каждое утро. На всякий случай.

— И сколько в то утро?

— Триста двадцать. Ни одной не пропало.

— А потом?

— Потом я хотел поцеловать тебя в лоб. Но ты во сне взял меня за руку. Просто так. Даже не открывая глаз. Твои пальцы нашли мои. Как всегда, когда ты волновался. Ты волновался даже во сне.

— О чём?

— Что я уйду. И ты оказался прав.

Джисон зажмурился. Боль была такой сильной, что он почти закричал. Но сдержался. Потому что крик не вернёт Феликса. Ничего не вернёт.

— Если бы я знал, — прошептал он, — я бы не отпустил твою руку. Никогда.

— Ты и не отпустил, — мягко сказал Феликс. - Я сам убрал пальцы. Аккуратно. Чтобы не разбудить. И вышел.

— Зачем?

— Потому что иначе я бы не смог уйти. А мне нужно было уйти. Так было нужно.

— Кому?

— Нам. Потому что иначе мы бы не поняли, как сильно любим друг друга.

Джисон открыл глаза. Посмотрел на Феликса. Сквозь слёзы. Сквозь боль. Сквозь границу между жизнью и смертью.

— Я всегда знал, как сильно тебя люблю, — сказал он. — С первой секунды.

— Я знаю, — ответил Феликс. — Потому и вернулся. Потому и ждал.

Шестая минута. Просто молчание.

Они не говорили целую минуту. Просто смотрели друг на друга. Дышали в унисон. Джисон - тяжело, с хрипом. Феликс - легко, как ветер.

В этой тишине было больше смысла, чем во всех словах мира.

— Спасибо, — наконец сказал Джисон.

— За что?

— За то, что был в моей жизни. Даже если недолго. Даже если больно. Даже если теперь я умираю из-за тебя.

— Ты умираешь не из-за меня, - покачал головой Феликс. — Ты умираешь из-за любви. А это разные вещи.

— Какая разница?

— Такая, что любовь —  это не болезнь. Это дар. Ты просто взял его и не смог отдать обратно.

Джисон улыбнулся. Последний раз. Самой светлой улыбкой.

— Я не хотел отдавать. Я хотел оставить себе.

— Так и оставил, — Феликс коснулся его щеки. Пальцы были холодными. Или горячими. Джисон больше не чувствовал температуры. - Я в с тобой. И это навсегда.

— И я с тобой, — выдохнул Джисон.

Седьмая минута. Последняя.

Сердце Джисона сделало лишний удар. Потом пропустило один. Потом сделало ещё два. Оно прощалось.

— Я боюсь, — признался Джисон. Голос был едва слышен.

— Чего?

— А вдруг там тебя нет? Вдруг это просто темнота и тишина? И я умру, а ты не придёшь?

Феликс наклонился так близко, что их лбы соприкоснулись.

— Я всегда там, где ты. Даже если ты перестанешь дышать. Даже если мир рухнет. Даже если ничего не останется. Я буду ждать тебя на пороге.

Джисон рассмеялся. Тихо. Сквозь слёзы. Сквозь последние удары сердца.

— Ты глупый, — прошептал он.

— Я глупый, — ответил Феликс.

Джисон закрыл глаза.

Он почувствовал, как что-то тёплое разливается по груди. Не боль. Не страх. А что-то другое. Что-то, что пахло вишнёвым пирогом, дождём на остановке и пальцами, которые держали его руку даже во сне.

Любовь. Это была любовь. Которая не умирает. Даже когда умирают тела.

— Я готов, — сказал Джисон.

— Иди ко мне, — ответил Феликс.

И мир погас.

Монитор запищал. Один долгий, бесконечный звук.

В палату вбежали медсёстры. Кто-то кричал. Кто-то нажимал кнопки. Кто-то позвал доктора Пака.

Но было уже поздно.

Хан Джисон лежал на кровати с улыбкой на лице. Самой спокойной улыбкой за последние полгода. Словно он наконец-то нашёл то, что искал. Словно ему приснился самый тёплый сон.

Или не сон.

Его правая рука лежала на груди. Пальцы были сжаты, будто он кого-то держал. Будто даже в последний миг он не мог перестать волноваться.

Или любить.

А потом — тишина.

Та самая тишина, которую Джисон так боялся. Но она оказалась не пустой. Она оказалась полной. Полной света, в котором стоял Феликс. Не прозрачный. Не призрачный. А настоящий. С веснушками. С улыбкой. С распростёртыми объятиями.

— Ты пришёл, — сказал Джисон. Голос больше не хрипел. Не дрожал. Не болел.

— Я же обещал, - нежно ответил Феликс.

Джисон сделал шаг. Потом ещё один. А потом побежал. Легко, свободно, как в детстве. Без одышки. Без боли. Без таблеток.

Они столкнулись в объятиях, и на этот раз Джисон почувствовал. Не показалось. Не привиделось. А по-настоящему. Тёплые руки. Стук сердца. Дыхание на шее.

— Я скучал, — выдохнул Джисон в плечо Феликса.

— Я знаю, — ответил Феликс. — Но теперь всё кончилось. Теперь мы вместе.

— Навсегда?

Феликс отстранился, заглянул в глаза. В его взгляде была вечность. Не та, о которой пишут в книгах. А настоящая. Тёплая. Нежная.

— Навсегда, Джи. Даже когда вечность кончится, мы всё равно будем вместе. Потому что настоящая любовь не умирает. Она просто ждёт. А я умею ждать. Я ждал тебя полгода. Под дождём. На остановке. С рукой, которая тянулась к твоей.

— Я помню, — сказал Джисон, улыбаясь сквозь слёзы. — Ты всегда первым протягивал руку. Потому что знал, что я постесняюсь.

Феликс подмигнул.

— А теперь не стесняйся. Здесь можно всё. Даже держать меня за руку целую вечность.

Джисон рассмеялся. Впервые за полгода - громко, искренне, от всего сердца.

У него больше не было сердца. Теперь он сам был сердцем. Чьим-то очень важным.

— Пойдём? - спросил Феликс, протягивая руку.

Джисон посмотрел на эту руку. На знакомые пальцы. На линию на запястье, которую он целовал сотни раз. И сделал то, что делал всегда, когда волновался.

Он взял Феликса за руку. Крепко.

— Пойдём, — кивнул Джисон.

Они пошли вместе. Туда, где нет палат. Где нет таблеток. Где нет слова «потеря».

Туда, где есть только они. И любовь. Которая оказалась сильнее всего.

В палате № 307 больницы Святого Сердца Хан Джисон умер в 14:47. Причина - остановка сердца на фоне истощения. Диагноз: Шизофрения.

В свидетельстве о смерти написано «естественные причины».

Но мама Джисона знала правду.

Он умер от любви.

И умер счастливым.

Конец.