Часть третья

Утро наступило серое, с моросившим дождём, который барабанил по черепице крыш. Мария проснулась на своем матрасе в общей комнате, и никто даже не взглянул на неё с особым вниманием. За последние месяцы столько девушек возвращались ночью, отвергнутые султаном, что это перестало быть событием.

Кто-то равнодушно зевнул, кто-то отвернулся к стене. Алисия только сжала её руку под одеялом и прошептала: "Ты молодчина". И всё.

Мария встала, умылась ледяной водой из медного кувшина, надела простое голубое платье и отправилась на утреннюю молитву. Она мыла полы в восточном крыле, как делала это каждый день. Никто не смотрел на неё иначе. Никто не шептался за спиной. Она была просто Марией — высокой, тихой, незаметной.

Когда она уже заканчивала уборку в малом зале, к ней подошла одна из служанок.

— Мария Хатун, — сказала та с лёгким поклоном. — Валиде Султан зовёт тебя.

Мария выпрямилась, вытирая руки о фартук. Сердце ёкнуло, но она не подала виду.

— Я сейчас, — ответила она и последовала за служанкой.

Хюррем сидела в своих покоях на низком диване, покрытом алым шёлком. На столике перед ней дымился маленький кофейник и стояла чашка с золотым ободком. Рядом — стопка бумаг, письма, которые она просматривала.

Когда Мария вошла, Хюррем подняла глаза. Взгляд её был цепким, изучающим.

— Ты, — сказала она, указывая на подушку напротив. — Садись.

Мария села, скрестив ноги, и опустила глаза.

— Ты была в покоях моего сына вчера, — сказала Хюррем без предисловий. — И он не отослал тебя обратно в тот же час. Как я поняла, он даже пригласил тебя сегодня.

— Да, госпожа, — ответила Мария тихо. — Султан Мехмед... он сказал, что я могу прийти к нему, чтобы читать.

— Читать? — Хюррем приподняла бровь. — Не для того, чтобы лечь с ним в постель?

Мария почувствовала, как кровь прилила к щекам, но голос её остался ровным.

— Султан не прикасался ко мне, госпожа. Он сказал, что устал от тишины и хочет слышать голос. Я села на табурет у стены, и он смотрел на свои карты. А потом сказал прийти сегодня вечером — почитать ему, чтобы он мог заснуть.

Хюррем как обычно смотрела на неё долго. Так долго, что Мария почти сломалась под этим взглядом. Но она не отвела глаз. Она смотрела спокойно, с уважением, без вызова.

— Странно, — сказала наконец Хюррем. — В моём сыне всегда было что-то необычное. Он никогда не был похож на других мужчин. Он не ищет женщин, он ищет... не знаю. Может быть, покоя.

Она помолчала и вдруг чуть подалась вперёд.

— Ты, кажется, умеешь дать ему это. — Она взяла чашку кофе и сделала глоток. — Я не знаю, хорошо это или плохо.

Мария молчала.

— Иди, — сказала Хюррем, отставляя чашку. — Иди сегодня вечером. Но помни: если ты сделаешь моему сыну больно — даже нечаянно — я узнаю об этом. И ты пожалеешь.

— Я никогда не сделаю ему больно, госпожа, — ответила Мария, и в голосе её звучала искренность. — Я буду беречь его так, как берегла бы своего брата, если бы он у меня был.

Хюррем усмехнулась — одними уголками губ.

— Ты действительно странная. Иди.

Мария встала, поклонилась и вышла.

Вечер наступил быстро.

Мария снова надела то же вишнёвое платье, причесалась скромно — просто распустила волосы и заколола пряди с боков. Без украшений, без ярких деталей. Она не хотела выглядеть как наложница. Она хотела быть собой.

Когда она вошла в покои Мехмеда, он сидел за своим столом. Перед ним лежали несколько пергаментов, он что-то дописывал, морща лоб. Рядом горели свечи, на столике у кровати лежала раскрытая книга с пожелтевшими страницами.

Он не обернулся, но сказал:

— Садись, где сидела вчера. Мне нужно закончить.

Мария бесшумно села на табурет у стены. Она смотрела, как он пишет — быстро, сосредоточенно, иногда исправляя какие-то строки. Свечи мерцали, отбрасывая тени на его лицо.

Он казался почти красивым в этом свете. Не той красотой, о которой говорят в гареме, а другой — той, что появляется у людей, которые много думают и мало спят. Черты его лица были резкими, но в них чувствовалась внутренняя сила.

— Мой господин, — тихо сказала Мария, — вы не хотите отдохнуть?

— Хочу, — ответил он, не поднимая головы. — Но сначала закончу. Ты умеешь ждать?

— Умею, мой господин.

Он усмехнулся — едва заметно, но она увидела уголки его губ дрогнули.

Через несколько минут он отложил перо, расправил плечи и встал. Потянулся — тяжело, со стоном. А затем, не обращая внимания на её присутствие, снял верхнюю рубашку.

Мария замерла.

Он остался по пояс обнажённым. Кожа была смуглой от работы на солнце, мышцы — поджарыми и сильными. На груди выделялся тонкий шрам — старый, почти белый, — тянувшийся от ключицы вниз. Видно, давнее ранение.

Он подошёл к кровати, лёг на шёлковые подушки, накрылся лёгким одеялом до пояса и взял с прикроватного столика книгу в тёмном переплёте.

— Иди сюда, — сказал он, протягивая книгу.

Мария подошла ближе, но остановилась в почтительном отдалении.

— Садись на край кровати, — велел он. — Не рядом. Просто чтобы я слышал твой голос.

Она села, стараясь сохранять расстояние, и взяла книгу в руки. Переплёт был старым, кожаным, с тиснёным узором. Когда она открыла его, то ахнула.

Это были стихи. На славянском языке.

— Мой господин, — проговорила она, поднимая на него удивлённые глаза, — откуда у вас это?

Мехмед лежал, закинув руки за голову, и смотрел в потолок.

— Я собираю книги со всего света, — ответил он. — Это привезли много лет назад. Я хочу знать, что там написано. Но никто в моём дворце не знает этого языка. — Он повернул голову и взглянул на неё: — А ты знаешь. Прочитай мне. И переведи.

Мария почувствовала, как у неё защипало глаза. Она не ожидала, что султан — повелитель половины мира — захочет услышать слова на языке её детства, языке, который она почти забыла в этом холодном дворце.

Она прочистила горло и начала читать.

Это были древние стихи — о любви, о разлуке, о тоске по родным краям. Она читала медленно, с запинками, переводя на османский язык, стараясь передать каждую мысль так, как она чувствовала.

"Птица улетает в тёплые края, но возвращается весной. Человек уходит из дома, но не возвращается никогда..."

Мехмед слушал с закрытыми глазами. Его дыхание постепенно выравнивалось, становилось глубже. Мария читала дальше, переворачивая страницы, и её голос лился в тишине, как тихий ручей.

"Там, где закат касается реки, там ждёт меня мать. Но я не приду. Я буду ждать другого света..."

Когда она подняла глаза, чтобы спросить, продолжать ли, она увидела, что он спит.

Мехмед лежал с закрытыми глазами, лицо его было спокойным — впервые с тех пор, как она его увидела. Исчезла напряжённая складка между бровей, исчезла усталость. Он был просто молодым человеком, который наконец провалился в долгожданный сон.

Мария бережно положила книгу на столик. Она посидела ещё мгновение, глядя на его спокойное лицо. Сердце её сжалось от странной нежности. Не любви — нет. А просто понимания. Он был таким же одиноким, как и она.

Она встала бесшумно, как тень, и направилась к двери. Она могла бы лечь рядом, как он разрешил. Но она знала: если она останется, утром поползут слухи. Её назовут наложницей, забыв о том, что она была просто читательницей.

Она ушла.

И когда дверь за ней бесшумно закрылась, Мехмед чуть приоткрыл один глаз — и на его губах появилась лёгкая, почти незаметная улыбка.

В общей комнате все спали. Мария тихо проскользнула к своей циновке, накрылась одеялом и долго лежала с открытыми глазами, глядя в тёмный потолок.

Она слышала, как где-то далеко шумит море. И как стучит её собственное сердце.

Он слушал меня. Он захотел услышать мой язык. Может быть... может быть, доброта действительно имеет силу.

Она закрыла глаза и заснула с мыслью, что завтра она снова придёт к нему. И снова будет читать.