Глава 26. То, что уже нельзя скрыть

Ламин не должен был приезжать.

Эта мысль сопровождала его весь путь до Парижа. Она возвращалась снова и снова — не как сомнение, а как что-то почти рациональное, очевидное. Он повторял её себе в самолёте, пока смотрел в окно и не видел ничего, кроме собственного отражения на фоне облаков. Повторял в аэропорту, пока забирал багаж. Повторял в такси, пока знакомые улицы медленно складывались в маршрут, который он когда-то знал слишком хорошо.

Он не собирался ничего выяснять.

По крайней мере, именно это он говорил себе.

Но фотография из Бразилии уже четвёртый день не выходила из головы.

Маргарита стояла на набережной в свободной белой рубашке поверх лёгкого платья. На ней были солнечные очки, волосы трепал ветер, и весь кадр выглядел настолько обычным, что сначала он даже не понял, почему задержался именно на нём.

А потом заметил этот жест.

Он закрыл фотографию.

Потом открыл снова.

Потом ещё раз.

И внезапно вспомнил Милан.

Вспомнил, как Маргарита тогда стояла рядом.

Как отстранялась.

Как закрывалась.

Как в какой-то момент машинально прижала руку к себе.

И внутри впервые за долгое время стало по-настоящему тревожно.

После Милана ему казалось, что стало легче.

Первые недели были тяжёлыми настолько, что он не хотел вспоминать это время вообще. Он почти не ел, плохо спал, раздражался из-за всего подряд и срывался на тренировках. Шейла тогда буквально возвращала его к жизни — вытаскивала из дома, заставляла разговаривать, отвлекала, напоминала, что кроме одной истории существует ещё весь остальной мир.

И постепенно жизнь действительно начала происходить снова.

Тренировки.

Матчи.

Съёмки.

Реклама.

Шум.

Постоянные люди вокруг.

Рядом были девушки. Кто-то появлялся случайно, кто-то намеренно. Кто-то флиртовал, кто-то пытался остаться рядом подольше.

Ламин даже пытался убедить себя, что ему всё равно.

Что так правильно.

Что это проходит.

А потом неизменно приходил Милан.

Это чёрное платье.

Майкл рядом.

Её спокойное:

«Да, мой хороший друг».

И именно тогда он впервые допустил мысль, которую до этого отталкивал.

Он правда может её потерять.

Не на время.

Не до следующего разговора.

Совсем.

И потом появились фотографии из Бразилии.

И внутри снова стало неспокойно.

Он даже не понял, в какой момент ночью сел в машину, поехал в аэропорт и купил билет.

Как будто решение принял кто-то другой.

Теперь он стоял перед домом Феррас-Пике и смотрел на дверь.

Он не был здесь слишком давно.

Слишком долго для человека, который когда-то заходил сюда без звонка.

Он стоял почти минуту.

Потом нажал.

Дверь открылась быстро.

Пенелопа.

Ламин неожиданно понял, что она изменилась.

Она смотрела уже не как младшая сестра, которая привыкла видеть его рядом.

— Привет.

Она не улыбнулась.

— Что ты тут делаешь?

— Мне нужно поговорить с Маргаритой.

Она коротко усмехнулась.

— Сейчас решил?

Он выдохнул.

— Пожалуйста.

Она собиралась ответить, но из квартиры донёсся голос:

— Пи, это доставка?

И он сразу узнал этот голос.

Сердце будто остановилось.

Пенелопа резко обернулась.

— Марги—

Но было поздно.

Маргарита уже вышла в коридор.

Она выглядела совсем иначе.

В мягких штанах, коротком светлом топе и кардигане на плечах.

Она увидела его.

Замерла.

И это произошло буквально за секунду.

Её взгляд изменился.

Плечи напряглись.

И потом она автоматически натянула кардиган сильнее.

Но Ламин заметил.

И в этот момент внутри что-то резко опустилось вниз.

Маргарита побледнела.

Очень быстро.

— Пенелопа, закрой дверь.

Но он уже сделал шаг вперёд.

Она отступила.

Совсем немного.

Он остановился.

Посмотрел на неё.

Потом взгляд сам опустился ниже.

И снова вернулся к лицу.

В голове стало удивительно пусто.

Будто мысли закончились.

Осталась только одна.

Невозможная.

Поэтому он спросил спокойно.

Настолько спокойно, что самому стало страшно:

— Что происходит?

Маргарита ничего не ответила.

Только смотрела на него.

Он сделал ещё один вдох.

И голос прозвучал уже тише:

— Маргарита.

Скажи мне, что я ошибаюсь.

Она продолжала молчать.

И это молчание оказалось страшнее ответа.

Он смотрел ещё несколько секунд.

Потом спросил:

— Сколько?

Она закрыла глаза.

Как будто очень устала.

И тихо сказала:

— Почти шесть месяцев.

Он не ответил сразу.

Сначала просто стоял.

Потом медленно отвёл взгляд.

Снова посмотрел на неё.

И только тогда в его лице появилось что-то новое.

Не злость.

Не обида.

Осознание.

Он тихо вдохнул.

Словно воздуха вдруг стало мало.

И спросил:

— Это мой ребёнок?

Вопрос прозвучал негромко, но почему-то именно поэтому оказался таким тяжёлым. Не было ни обвинения, ни недоверия, ни даже злости — только растерянность человека, который за несколько минут понял, что вся картина мира, которую он успел построить за последние месяцы, может оказаться совсем другой.

Маргарита посмотрела на него и впервые за весь вечер увидела не того Ламина, который умел спорить, обижаться, закрываться или делать вид, что ему всё равно. Перед ней стоял человек, который просто не успевал за происходящим.

Она сначала даже не ответила.

Не потому что не знала, что сказать.

Потому что было больно от самого вопроса.

Ламин почти сразу понял это по её лицу. Он резко выдохнул, провёл ладонью по лицу и быстро покачал головой, будто пытался остановить собственные слова раньше, чем они окончательно испортят этот разговор.

— Нет. Подожди. Я не это имел в виду.

Он посмотрел куда-то в сторону.

Снова на неё.

И уже спокойнее продолжил:

— Я не спрашиваю потому, что думаю что-то такое. Просто... я вообще не понимаю, что происходит.

Маргарита ещё несколько секунд смотрела на него.

Потом сказала:

— Конечно, твой.

Он закрыл глаза.

И Маргарита впервые увидела момент, когда до него действительно дошло.

Не сам факт беременности.

А время.

Почти шесть месяцев.

Полгода чужой жизни.

Полгода событий.

Полгода решений.

Полгода, в которых его не было.

Он сделал шаг назад и на секунду прислонился лбом к стене.

Пенелопа молчала. Наверное, она тоже впервые видела его таким.

Маргарита перевела взгляд на сестру и тихо сказала:

— Пи, дай нам поговорить.

Пенелопа явно не хотела уходить. Это читалось сразу — по напряжённым плечам, по взгляду, которым она смотрела на Ламина. За эти месяцы она слишком много видела. Видела, как Маргарита возвращалась домой после врачей. Видела ночи без сна. Видела, как она сидела на кухне и молчала часами. И теперь отпускать её одну казалось неправильным.

Но она всё-таки ушла.

Перед тем как закрыть дверь, ещё раз посмотрела на него — спокойно, но так, что предупреждение читалось без слов.

Когда они остались вдвоём, квартира вдруг стала слишком тихой.

Ламин медленно поднял голову и снова посмотрел на Маргариту.

Он долго молчал.

Потом вдруг спросил:

— Ты уже слышала сердце?

Она вздрогнула.

Потому что ожидала чего угодно.

Вопросов.

Обиды.

Почему.

Как.

Когда.

Но не этого.

Она медленно кивнула.

И заметила, как что-то меняется у него в лице.

Совсем немного.

Он отвёл взгляд и коротко усмехнулся.

— Понятно.

Он замолчал.

Потом добавил почти шёпотом:

— А я нет.

И именно после этой фразы Маргарита впервые за весь вечер почувствовала вину.

Не за то, что скрывала.

Не за решение.

А за время.

Потому что раньше ей казалось, что она защищает его.

Теперь впервые мелькнула мысль: а может, она просто решила всё за двоих.

Ламин медленно прошёл в сторону кухни.

Там всё осталось как было.

Чай.

Витамины.

Документы.

Журнал.

И среди всего этого лежала жизнь, которую он никогда раньше не видел.

Он остановился возле стола.

Посмотрел на витамины.

Потом заметил край полароида.

Осторожно взял.

Маргарита сразу поняла, что это.

УЗИ.

Она даже не успела ничего сказать.

Он просто смотрел.

Очень долго.

Она не знала, что он там видел.

Для неё это давно уже перестало быть изображением.

Для неё это был день, когда стало страшно.

День, когда стало реально.

Ламин поставил снимок обратно.

Медленно сел.

Посмотрел на стол.

Потом сказал тихо:

— Ты даже витамины уже пьёшь.

И Маргарита сразу поняла, что дело не в витаминах.

Вообще не в них.

Дело было в том, что за эти месяцы она успела стать частью этой жизни.

А он — нет.

Он вдруг посмотрел на неё и сказал очень спокойно:

— Я пропустил почти шесть месяцев.

Она ничего не ответила.

Он продолжил:

— Ты ходила к врачам.

Узнавала всё.

Боялась.

Привыкала.

Слышала сердце.

Ждала.

Он опустил взгляд.

— А я вообще ничего не знал.

Маргарита обняла себя руками.

И поняла, что не знает, что на это ответить.

Он долго сидел молча.

А потом поднял голову и спросил:

— Ты хоть раз собиралась мне рассказать?

Она смотрела на него долго.

И просто сказала:

— Нет.

Он поднял на неё взгляд.

— Потому что я знала тебя.

Он молчал.

Она продолжила:

— Если бы рассказал врач. Если бы рассказала я. Если бы ты узнал — ты бы остался.

Даже если бы уже не любил.

Даже если бы хотел уйти.

Даже если бы всё закончилось.

Ты бы остался просто потому, что не умеешь иначе.

Она подняла глаза.

И тихо закончила:

— А я не хотела однажды начать думать, что тебя удержал ребёнок.

Он долго смотрел на неё.

Потом очень спокойно спросил:

— И ты решила это за меня?

И в этой фразе не было обвинения.

Только боль человека, который вдруг понял, что его даже не спросили.