Глава 23. Черное платье

Беременность не сделала Маргариту счастливой.

Она сделала её испуганной.

Причём страх оказался совсем не таким, каким она представляла его раньше. Не тем, где женщина кладёт ладонь на живот и плачет от счастья. Такой, который приходит ночью и садится рядом на край кровати. Такой, который не кричит, а просто остаётся внутри и начинает жить своей жизнью.

Иногда Маргарите казалось, что внутри неё поселились сразу две женщины.

Одна просыпалась среди ночи, лежала в темноте, осторожно клала ладонь на живот и вдруг начинала плакать от совершенно незнакомой нежности. Не потому что уже любила. Она даже не была уверена, что умеет сейчас любить что-то кроме своей боли. Но внутри происходило что-то настолько большое и необратимое, что тело реагировало раньше головы. И в такие минуты ей хотелось просто лежать неподвижно и слушать собственное дыхание.

А вторая женщина брала телефон.

Читала про аборты.

Про сроки.

Про клиники в Швейцарии.

Про восстановление.

Про то, жалеют ли женщины потом.

И самое страшное было даже не в самих мыслях.

А в том, что иногда они казались ей логичными.

Потому что как? Как ребёнок мог появиться именно сейчас?

После расставания.

После всех тех слов.

После месяцев боли.

После того, как они друг друга буквально разломали.

Она не разговаривала с Ламином почти два месяца.

И теперь внутри неё был его ребёнок.

Это ощущалось почти как жестокая насмешка судьбы.

Иногда она сидела в спальне и пыталась представить, как вообще выглядит её жизнь отсюда.

Не получалось.

Каждый вариант заканчивался плохо.

Либо она остаётся одна.

Либо говорит ему.

Либо оставляет ребёнка и всю жизнь боится стать плохой матерью.

Либо делает аборт и потом всю жизнь думает — а кто это был?

Она никогда не считала себя человеком, который заранее знает ответы на такие вопросы. Наоборот. Раньше ей казалось, что подобные вещи происходят где-то очень далеко. С кем-то другим. Со взрослыми женщинами. Не с ней. Не в двадцать шесть. Не после любви всей жизни.

В тот вечер Маргарита сидела на полу гардеробной среди разбросанной одежды и долго смотрела на своё отражение в зеркале. В комнате было тихо. Настолько тихо, что слышно было только кондиционер и её дыхание. Она смотрела на себя и вдруг поймала очень странное ощущение — будто перед ней сидит кто-то чужой.

Она открыла ящик.

Достала ножницы.

Долго держала их в руках.

Потом взяла прядь волос.

И отрезала.

Потом ещё одну.

Потом ещё.

Келли нашла её через десять минут.

Замерла в дверях.

На полу лежали светлые пряди.

Маргарита сидела босиком в старой футболке перед зеркалом и смотрела вперёд совершенно пустым взглядом.

Келли не испугалась сразу.

Потом вдруг поняла одну очень неприятную вещь.

Дочь сейчас не пытается измениться.

Не пытается стать красивее.

Не пытается начать новую жизнь.

Она пытается исчезнуть.

Как будто если убрать волосы, изменить лицо, стереть привычную внешность — исчезнет и та девушка, с которой всё это произошло.

Келли очень тихо сказала:

— Марги...

Маргарита подняла глаза.

Маргарита несколько секунд смотрела на своё отражение.

Потом сказала:

— Мне не нравится моё лицо.

Келли долго ничего не отвечала.

А потом спросила:

— Или тебе не нравится жизнь, в которой ты сейчас?

Маргарита ничего не сказала.

Потому что ответ был очевиден.

———

На следующий день она пошла дальше.

Подстриглась ещё короче.

Затемнила волосы.

Сменила стиль.

Больше никаких мягких платьев.

Никаких светлых оттенков.

Никаких образов, в которых люди видели девочку.

Теперь — чёрные пиджаки.

Острые линии.

Холодный макияж.

Тёмные губы.

Высокие каблуки.

Она стояла перед зеркалом и долго смотрела на своё отражение так внимательно, будто пыталась договориться сама с собой.

Всё.

Той Маргариты больше нет.

Теперь есть другая женщина.

Более холодная.

Более взрослая.

Более осторожная.

И эта женщина должна выжить.

Даже если внутри неё растёт ребёнок.

О беременности знали только двое.

Она.

И Келли.

И Маргарита почти умоляла мать молчать.

Они сидели вечером на кухне. Келли пила чай. Маргарита держала кружку просто потому, что так было легче не дрожать.

— Пожалуйста.

Голос сорвался.

— Если об этом узнает дедушка — мне конец.

Келли молчала.

Потому что прекрасно понимала.

Нельсон не станет разбираться спокойно.

Он начнёт защищать.

А его защита всегда была похожа на войну.

Он уничтожит прессу.

Уничтожит Ламина.

Уничтожит вообще всех вокруг.

А Маргарита сейчас и так держалась на остатках сил.

Келли тихо сказала:

— Никто не узнает.

Маргарита резко выдохнула.

И почти сразу добавила:

— Особенно Ламин.

И вот это прозвучало уже странно.

Слишком быстро.

Слишком резко.

Почти как ложь самой себе.

Потому что она всё ещё думала о нём каждый день.

Всё ещё замечала его имя раньше остальных.

Всё ещё иногда просыпалась с ощущением, что он рядом.

Всё ещё помнила, как он смеялся.

Как говорил её имя.

Как обнимал.

И теперь внутри неё было что-то, что принадлежало им обоим.

И от этой мысли становилось страшнее всего.

———

Через неделю Алекса приехала без предупреждения.

Маргарита открыла дверь.

И Алекса просто застыла.

Потому что перед ней стоял совершенно другой человек.

Тёмные волосы.

Короткое каре.

Чёрный свитер.

Холодный взгляд.

И при этом — невероятная красота.

Такая, от которой почему-то становится тревожно.

Алекса смотрела несколько секунд.

Потом медленно выдохнула:

— Твою мать...

Маргарита подняла взгляд.

И Алекса вдруг поняла:

она ещё никогда не видела её настолько красивой.

И настолько несчастной одновременно.

Позже вечером Келли отвела Алексу в сторону. Не демонстративно, не так, чтобы кто-то заметил — просто дождалась момента, когда Маргарита ушла в комнату за телефоном, и спокойно остановилась возле кухонного острова.

Алекса сразу почувствовала что-то странное.

Потому что Келли выглядела слишком собранной.Она тихо спросила:

— Насколько всё плохо?

Келли не ответила сразу.

Несколько секунд смотрела куда-то мимо.

Потом сказала очень спокойно:

— Просто не оставляй её одну сейчас.

Алекса нахмурилась.

— Это связано с Ламином?

Келли опустила взгляд.

И только покачала головой.

Но Алекса и так поняла: дело гораздо серьёзнее, чем кажется.

Она знала Маргариту слишком давно.

Знала, как выглядит её грусть.

Знала раздражение.

Знала усталость.

Сейчас создавалось ощущение, будто человек уже не борется. А просто медленно исчезает.

———

Через несколько дней в Милане проходило большое мероприятие автоспортивного бренда.

Маргарита отказалась сразу.

Даже не открывая приглашение до конца.

Она не хотела выходить из квартиры.

Но Келли неожиданно сказала:

— Поезжай.

Маргарита подняла глаза.

— Мам...

Келли внимательно посмотрела на неё.

— Нет. Посмотри на себя. Ты молодая, красивая, талантливая. Ты не можешь похоронить себя в квартире в двадцать шесть.

Маргарита нервно усмехнулась.

— Ты говоришь так, будто я вдова.

Келли выдержала паузу.

Потом сказала тихо:

— А ты ведёшь себя именно так.

В итоге она всё-таки поехала.

С Алексой.

И Лаурой.

Они почти силой вытаскивали её по магазинам, заставляли мерить вещи, спорили из-за платьев, записывали её на укладку и макияж. Лаура вообще сказала:

— Если уж страдать — то красиво.

И почему-то именно это впервые за долгое время заставило Маргариту не отвернуться от зеркала.

Она смотрела на своё отражение дольше обычного.

Не на девушку Ламина.

Не на женщину, которая всё потеряла.

Не на человека, который теперь носит внутри чужое будущее.

А просто на себя.

———

Вечером Милан сиял огнями.

Маргарита стояла перед зеркалом в номере отеля и почти не узнавала женщину напротив.

Чёрное платье.

То самое.

Почти как платье Дианы после развода.

Открытые плечи.

Идеальная спина.

Тёмные волосы мягкими волнами.

Длинные серьги.

Никакой попытки выглядеть нежной.

Никакой попытки выглядеть счастливой.

Только красота.

Очень взрослая.

Очень спокойная.

Очень чужая.

Она выглядела роскошно.

Так, будто в её жизни никогда ничего не ломалось.

Хотя за десять минут до выхода её снова тошнило в ванной.

Алекса стояла рядом, держала ей волосы и тихо ругалась.

— Господи, Марги, тебе точно нормально?

Маргарита вытерла губы.

Поднялась.

Посмотрела на себя.

Накрасила помаду заново.

И спокойно сказала:

— Он не должен увидеть меня сломанной.

Алекса посмотрела на неё очень внимательно.

И вдруг впервые по-настоящему поняла одну вещь.

Маргарита всё ещё любит его.

———

Мероприятие оказалось шумным.

Фотографы.

Вспышки.

Шампанское.

Музыка.

Маргарита улыбалась идеально.

Настолько идеально, что самой становилось страшно. Потому что внутри её буквально разрывало тревогой. Но никто этого не видел.

Она разговаривала.

Позировала.

Смеялась в нужных местах.

И люди оборачивались.

Смотрели вслед.

Шептались.

Маргарита Феррас-Пике снова стала той самой девушкой, о которой говорили. Только теперь в её красоте появилось что-то тревожное. Как будто она больше никому ничего не обещала.

А потом она увидела его.

Ламин стоял возле бара в тёмном костюме.

И смеялся.

Рядом стояли девушки.

Красивые.

Шумные.

Одна коснулась его руки.

Другая наклонилась ближе.

И Ламин улыбался.

Маргарита почувствовала, как внутри всё резко переворачивается.

Ревность.

Гормоны.

Боль.

Страх.

Всё одновременно.

Она смотрела на него — и буквально чувствовала, как становится тяжело дышать.

Потому что её голова за секунду успела показать уже тысячу картинок.

Вот он целует другую.

Вот просыпается рядом с другой.

Вот смеётся так же.

Вот забывает её.

Вот живёт дальше.

А внутри неё —

его ребёнок.

И от этой мысли стало настолько больно, что захотелось исчезнуть прямо здесь.

Лаура осторожно коснулась её руки.

Но Маргарита почти ничего не услышала.

Потому что вдруг поняла самую страшную вещь.

Он правда может жить дальше.

Без неё.

И именно это оказалось больнее всего.

В этот момент Ламин поднял взгляд.

И увидел её.

Замер сразу.

Потому что перед ним стояла совершенно другая Маргарита.

Перед ним стояла женщина.

Чёрное платье.

Тёмные волосы.

Ледяной взгляд.

Невероятно красивая.

Такая красивая, что внутри сразу болезненно дёрнулось что-то знакомое.

Но счастливой —

она не была.

И он понял это быстрее всех вокруг.

Потому что только он заметил одну вещь.

Она улыбалась.

Но глаза у неё были абсолютно пустыми.

И внутри него вдруг появилось очень неприятное ощущение.

Потому что впервые после расставания он подумал не о том, как сильно скучал.

А о том —

что с ней что-то происходит.