2. Я забираю тебя насовсем

В течение месяца Николос время от времени приезжал к нам домой, чтобы подписать какие-то бумаги и обсудить дела с отцом. Меня отец к ним не звал, поэтому я предпочитала прятаться в своей комнате, перелистывая страницы книг, которые уже давно были прочитаны.

Мне отчаянно хотелось раздобыть новые, но как я могла это сделать? Я была буквально заперта в собственном доме. За мной следили камеры, горничные докладывали отцу обо всех моих передвижениях, а выходить за пределы поместья мне не разрешалось.

Я спускаюсь в столовую к ужину. Отец уже сидит за столом, но к трапезе пока не приступает. Его взгляд скользит по мне с привычной внимательностью, будто он ищет очередной повод для недовольства.

— Здравствуйте, отец, — тихо произношу я, подходя к столу.

— Почему волосы распущены? — он сразу хмурится. — Неужели ты считаешь, что воспитанная девушка должна ходить с распущенными волосами?

Я, опешив, машинально касаюсь запястья. На нём обнаруживается резинка. Я не только не убрала волосы, но ещё и оставила резинку на самом видном месте.

— Нет, конечно, нет. Простите! — торопливо отвечаю я.

Быстро стягиваю резинку с руки. На коже уже остался красноватый след. Пальцы дрожат, но я заставляю себя собрать волосы в высокий хвост.

Отец недовольно оглядывает меня с ног до головы.

— Как отвратительно. Если бы не я, ты думаешь, смогла бы найти себе мужа? Хотя бы недостойного?

Я сжимаю зубы, чтобы не ответить. Злость поднимается внутри горячей волной.

Если бы не он, моя мама была бы жива. Если бы не он, я бы жила свободно. Если бы не он, я была бы совсем другой.

Но вслух я произношу лишь то, что от меня хотят услышать:

— Вы многое сделали для меня, отец, и я вам за это очень благодарна. Простите меня за моё невежество. Могу я сесть за стол?

Мужчина хмурится, сжимая губы в тонкую линию.

— Нет. Не можешь. Сегодня ты останешься без ужина. Ты не только поступила отвратительно, но ещё и набрала пару килограммов. Так точно нельзя. Ступай в свою комнату. Я попрошу нанять тебе тренера.

Сегодня из-за примерки платьев я даже не обедала, а теперь отец приказывает пропустить ещё и ужин. От одной мысли о еде желудок болезненно сжимается. Я чувствую, как внутри нарастает голод, но не позволяю себе показать разочарование.

— Я поняла вас, отец. Вы правы. Буду ждать тренера, — я натянуто улыбаюсь. — Могу я пойти к себе?

— Можешь. С завтрашнего дня у тебя будут тренировки ровно пять раз в день и особый рацион.

— Хорошо.

Я разворачиваюсь и успеваю заметить жалостливый взгляд горничной. Женщина тут же опускает глаза, но я всё равно понимаю, что она видела моё состояние.

Не нужно меня жалеть.

Я недостойна жалости.

Сидя в комнате, в которой, к слову, не было даже телевизора, я пытаюсь поиграть на фортепиано. Но руки так сильно дрожат от голода, что пальцы нажимают совсем не те клавиши. Мелодия рассыпается, звучит рвано и фальшиво.

Я раздражённо убираю руки с клавиш и опускаю голову. Даже музыка больше не способна отвлечь меня от пустоты в желудке.

Негромкий стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Я поднимаю голову и смотрю в сторону входа.

В комнату заглядывает горничная.

В руках у неё тарелка. На ней лежит еда, к которой я совершенно не привыкла, но запах кажется таким восхитительным, что мне хочется вырвать тарелку из её рук и наброситься на неё прямо здесь, не дожидаясь разрешения.

Женщина бесшумно входит, закрывает дверь и ставит тарелку на письменный стол. Я не двигаюсь, только слежу за каждым её движением.

— Кушай, золотце, — тихо говорит она. — Нельзя себя голодом морить.

— Я слишком толстая, чтобы есть, — отвечаю я, сжимая губы. — Унесите это, пожалуйста.

Пахнет так вкусно…

Всего лишь картофельное пюре с котлетой. Самое обычное блюдо, но сейчас оно кажется мне настоящим пиршеством.

— Не слушай отца, — возмущается женщина. — Тебе нельзя дальше худеть. Ты и так… Посмотри на себя в зеркало. Посмотри внимательно. Ещё немного — и совсем дистрофичной станешь. Кушай.

— Отец узнает. Он всё узнаёт. Вас уволят, а я…

— Он спит. Крепко спит, — перебивает горничная и понижает голос. — Выпил снотворное. А камеры я попросила отключить на несколько минут. Коридоры пустые. Как он заметит, что их вообще отключали?

Я всё ещё сомневаюсь. Страх оказывается сильнее голода, но аромат еды почти сводит меня с ума.

— Спасибо большое, — наконец не выдерживаю я.

Подползаю к краю кровати и пересаживаюсь в кресло. Горничная отодвигает тарелку ближе ко мне, а я беру вилку.

Первый кусочек кажется почти неземным. Тёплое пюре тает во рту, котлета оказывается мягкой и сочной. Я ем быстро, боясь, что в любой момент дверь распахнётся и отец отнимет у меня еду.

Горничная всё это время стоит рядом и молча наблюдает. В её взгляде столько доброты, что мне становится неловко.

Когда тарелка оказывается пустой, женщина забирает её. Перед уходом она легко улыбается и осторожно касается моего плеча.

— Вот и хорошо. А теперь постарайся уснуть.

Дверь закрывается, и я остаюсь одна.

С того дня меня больше никто не подкармливал. Отец стал слишком бдительным. Камеры проверяли несколько раз в день, а горничным запретили приносить мне еду без его разрешения.

Я усиленно тренировалась со строгой женщиной — моим новым тренером. Она почти не разговаривала, зато никогда не позволяла мне сделать лишний перерыв.

Порции стали в пять раз меньше. Теперь мне разрешалось нормально есть только в обед, да и тот приём пищи трудно было назвать полноценным. Первое время я постоянно чувствовала слабость. Желудок болел от голода, в висках пульсировало, а иногда мне казалось, что я вот-вот потеряю сознание прямо посреди тренировки.

По ночам мне часто снилась та самая тарелка с пюре и котлетой, которой однажды накормила меня горничная. Во сне я снова и снова протягивала руку к еде, но каждый раз просыпалась раньше, чем успевала сделать первый кусочек.

Отец поставил мне жёсткие рамки: за три месяца я должна была сбросить пятнадцать килограммов. Мой вес должен был приблизиться к сорока пяти.

На сегодняшнем взвешивании цифры показали пятьдесят один.

А значит, трудиться мне предстояло ещё долго.

— Сегодня ты не обедаешь, — выпаливает отец утром, едва я захожу в столовую. — Только ужин. Придёт Николос. И надень платье, похожее на прошлое. Покажи ему результаты своих стараний.

— Хорошо, отец.

По его приказу я надеваю облегающее платье чуть выше колена. Оно подчёркивает каждую линию тела, и от этого я чувствую себя ещё более неловко. Волосы заплетаю в высокий хвост, выпуская передние пряди и завивая их крупными локонами.

Когда я спускаюсь в столовую, Николос первым поднимает на меня глаза.

Он слегка улыбается.

Он умеет улыбаться?

От неожиданности я на мгновение задерживаю дыхание. Но почти сразу ноги начинают предательски дрожать от голода. Я спускаюсь медленнее, придерживаясь за перила.

— Здравствуйте, — здороваюсь я со всеми присутствующими. Затем перевожу взгляд на отца: — Могу я сесть за стол?

Отец уже открывает рот, чтобы ответить, но Николос перебивает его:

— Садись. И никогда в жизни больше не спрашивай разрешения.

Сегодня он злой.

Или он всегда был таким, просто в нашу первую встречу показал себя с лучшей стороны?

Я слышу его приказ, но всё равно смотрю на отца. Тот нехотя кивает.

Я сажусь за стол и слегка улыбаюсь Николосу.

Он ещё не имеет на меня прав, поэтому я должна слушать только отца.

— Агата, мы договорились, что ты полетишь к Николосу на пару дней, чтобы привыкнуть к порядку в его доме, — сообщает отец.

Я, словно ошпаренная, поднимаю на него взгляд.

Это выходит за все рамки приличия.

За все.

Но я сижу. Не отказываюсь. Не протестую. Не устраиваю истерику и не требую объяснений.

Просто смотрю на него, пока внутри всё сжимается от ужаса.

— Иди и собери всё необходимое, — продолжает отец. — Не набирай много вещей. Ты летишь на два-три дня.

Я грустно опускаю голову, глядя на нетронутую пищу, и поднимаюсь из-за стола.

— До свидания, отец.

— До свидания, — отвечает он, даже не подняв головы.

Да пошло всё!

Раз они хотят этого — получат. Ещё как получат.

Полетим. Посмотрим на его дом. Пусть похвастается своими хоромами, построенными на людской крови. Пусть снова заставит меня целоваться. Пусть делает что угодно.

Мне уже всё равно.

Я возвращаюсь в комнату и собираю небольшую стопку книг. Складываю их на стуле, а затем подкладываю сверху мягкую кофту, чтобы обложки не просвечивали через открытый чемодан.

Кладу ещё пару платьев, бельё, расчёску и необходимые мелочи. Я стараюсь не брать много вещей, ведь отец сказал, что поездка продлится всего несколько дней.

И в ту же секунду слышу стук в дверь.

Но Николос не дожидается разрешения. Он тут же входит.

Я резко оборачиваюсь и пытаюсь прикрыть книги собой.

Николос.

Выпрямляюсь, заслоняя стопку телом.

— Что ты там прячешь? — спрашивает он, отодвигая меня в сторону.

Когда мужчина видит книги, которые я пыталась скрыть, он приподнимает бровь.

— Зачем ты это прячешь?

— Можно? — переспрашиваю я, и мой голос предательски срывается в писк.

— Можно. Забирай все книги.

Я недоверчиво смотрю на него.

— Мне этого достаточно на три дня. Спасибо, — отвечаю я и перекладываю книги со стула в чемодан.

— Мы летим не на три дня.

Его слова заставляют меня выпрямиться.

— Мне и на неделю этого может хватить.

— Я забираю тебя насовсем.

Я замираю.

— Что?

— Свадьба будет в моём доме.

— Как? — удивлённо выдыхаю я. — Так нельзя! Нет, я не согласна. Отец не позволит.

— Он дал согласие.

— Но он же сказал, что я еду всего на три дня!

— Потому что при рабочих он не мог сказать правду, — спокойно объясняет Николос. — Для него было бы позором отправить дочь к мужчине до свадьбы. Особенно если бы об этом узнали посторонние.

От удивления я опускаюсь на кровать.

Отец готов на всё.

Он боится Николоса.

И, кажется, боится настолько сильно, что готов отдать ему меня, лишь бы сохранить собственное положение.

Николос садится на корточки передо мной, ловя мой взгляд.

— Тебе будет лучше со мной. До меня дошла информация о новой установке твоего отца. Мне это не понравилось.

Я не сразу понимаю, о чём он говорит. Потом вспоминаю новые правила, тренировки, голод и цифру на весах.

Внутри что-то болезненно сжимается.

Я беру себя в руки. Наверное, выгляжу сейчас совсем невзрачно — бледная, ослабленная, с дрожащими руками и кругами под глазами.

Встаю на ноги и поправляю платье.

— Я поняла тебя, Николос.

Он садится на диван, снова без разрешения, и хлопает ладонью по месту рядом с собой.

Я подхожу и сажусь туда, куда он указал.

— Я забыл вкус твоих губ, — вдруг говорит он.

Снова.

Снова.

Снова.

Эти слова отдаются у меня в голове тревожным эхом.

Что будет, когда мы окажемся в его доме? Уложит ли он меня в постель? Потребует ли того, на что я не соглашусь?

Я сглатываю и стараюсь не показывать страха.

— А мне бы очень хотелось больше его не забывать, — добавляет Николос.

Я замираю на месте.

Он поворачивается ко мне и осторожно приподнимает мой подбородок. Его пальцы кажутся неожиданно тёплыми, но от этого прикосновения мне становится только неуютнее.

Николос целует меня.

Не грубо, как можно было бы ожидать от человека с такой внешностью. Поцелуй чуть настойчивее прошлого, но всё же не настолько, насколько я представляла.

Я не отвечаю на него.

Не должна.

Но и вырваться не могу. По всей видимости, теперь все права на меня принадлежат Николосy. Отец сам передал меня ему, не оставив возможности для выбора.

Николос поднимает меня и усаживает к себе на колени. Обнимает, крепко прижимая к груди.

Нет.

Так уже не пойдёт.

Я пытаюсь отстраниться. Честно пытаюсь, но он не позволяет мне вырваться. Его руки удерживают меня слишком крепко, а сердце колотится так сильно, что, кажется, он должен это слышать.

Чёрт.

Я чувствую, как его тело реагирует даже на этот невинный поцелуй.

Когда Николос наконец прерывает его, я опускаю глаза, потому что он снова пытается поймать мой взгляд.

Живой не дамся.

— Ты наберёшь все потерянные килограммы, — тихо произносит он. — И больше не вернёшься в этот дом. Твоя история здесь закончена.

Я ничего не отвечаю.

Тогда он укладывает мою голову себе на грудь и осторожно поглаживает меня по макушке.

Я слышу размеренный стук его сердца и понимаю, что впервые за долгое время нахожусь рядом с человеком, который не говорит о моём весе, не критикует мою внешность и не требует быть удобной.

Но это не успокаивает.

Ведь даже если Николос хочет защитить меня, он всё равно забирает меня без моего согласия.

И я не знаю, что страшнее: остаться в доме отца или отправиться навстречу неизвестности.