Глава 11. Десять зим в тени собственного греха

Память — это не склад старых вещей. Это живой, изголодавшийся зверь, который не приходит, когда его зовешь, но впивается в горло именно тогда, когда ты почти научился дышать ледяным воздухом настоящего.

Я вижу нас. Два берега одной реки, которая давно пересохла, оставив лишь острые камни. Я помню, как Снорри смеялся, пытаясь поймать солнечный блик на поверхности воды. Его пальцы были тонкими, прозрачными, не созданными для тяжести меча или грубости каната. Его голос был чистым, как горный родник, который еще не отравили трупным ядом и гарью пожарищ. Мы бежали по лугу, и мир казался нам бесконечным золотым полотном, расстеленным под ногами богов. Мать стояла на пороге, прикрывая глаза от слепящего полудня, и в её тихой улыбке была вся мудрость, которую нам стоило знать о жизни: тепло дома важнее блеска стали.

А потом — всплеск. Короткий, оглушительный в своей окончательности звук, который навсегда заглушил тот смех.

Я просыпаюсь. Мои пальцы судорожно, до белизны в суставах, сжимают рукоять меча. Он лежит рядом, холодный и верный, единственный свидетель моих ночных поражений. В зале темно. Каменные своды давят на плечи, словно я всё еще нахожусь на дне того самого океана. Эти стены не знают тепла человеческого дыхания; они знают только шепот заговоров и запах крови, которую я приносил сюда год за годом, пытаясь залить ею бездну, разверзшуюся во мне той ночью.

Вина грызет меня тише, чем волки грызли отца на том проклятом острове, но куда глубже. Я — архитектор собственного одиночества, и каждый камень в этом зале заложен ценой предательства. Я вырвал из своей груди живое сердце — своего брата — чтобы превратить остатки себя в стальной, безжалостный кулак.

Каждое утро я сужу себя. Я вижу его лицо в каждой чаше с вином, в каждом блике на кольчуге. Я — убийца своего «якоря», своей совести, своего детства. Но стоит мне поддаться этой мягкой, удушающей скорби, как из пепла восстают ДРУГИЕ тени.

Мать. Её немой крик, застывший в глазах, когда огонь лизал подол её платья. Сестра. Её светлые волосы, смешанные с грязью под сапогами тех, кого я теперь называю «добычей».

И тогда Месть — этот древний, слепой и вечно голодный бог — снова расправляет плечи внутри меня. Она сильнее вины. Она — мой единственный смысл в мире, лишенном логики. Если я остановлюсь, если я позволю себе оплакивать Снорри больше, чем ненавидеть врага — значит, та ночь была напрасной. Значит, я зря осквернил свои руки его кровью. Месть — это топливо, которое не дает мне превратиться в прах, но она же выжигает во мне всё, что еще могло называться «Эйриком».

Я встаю. Тело протестует; раздробленное колено стреляет острой болью, напоминая о цене каждого шага к власти. Я подхожу к окну. За ним — всё тот же равнодушный, серый Океан. Тот самый великий могильщик, что принял его тело и мою душу.

Я смотрю на свои ладони. Они чисты, но я чувствую на них липкую соль той самой ночи.

— Снорри... — мой голос звучит как хруст льда под сапогом. — Десять раз зима сковывала это море, превращая его в зеркало, в котором я боюсь увидеть себя. Десять лет я строю трон на костях тех, кто отнял у нас дом, но этот трон холоднее, чем дно, на котором ты спишь. Я потерял тебя в той бездне, которую в безумии своем назвал «свободой».

Я замолчал, глядя на горизонт, где небо срасталось с водой.

— Десять кругов по выжженной земле... десять лет я пытаюсь выкупить твою улыбку у смерти, принося ей в жертву сотни чужих жизней. Но Океан не берет золото и сталь, он берет только то, что нельзя вернуть. Я боюсь, брат, что я стал тем самым «Наказанием», от которого ты пытался меня спасти. Я победил всех, но проиграл самому себе. Десять лет... и ни одного шага из этой тени. Ты был моим светом, Снорри. И погасив его, я обрек себя на вечный рассвет, который никогда не приносит тепла.