Глава 10. С Трещины к Расколу

Утро было серым, как совесть убийцы. Море дышало тяжело, и туман обнимал борта «Скитальца». Мы стояли на берегу, и остов корабля наконец-то коснулся воды.

Я подошел к Снорри. Он смотрел на Океан с той же бездонной пустотой в глазах, в которой я тонул эти недели. Нам нужно было уходить. Этот берег стал могилой, и оставаться здесь означало сгнить заживо.

— Снорри, — я положил руку ему на плечо. Ладонь была тяжелой, как могильная плита. — Нам нужно выбираться. Мы не можем вечно кормить этот пепел своими жизнями. Там, за горизонтом, есть люди. Есть мир, который не знает нашего горя. Мы должны уплыть, чтобы выжить.

Я лгал. Я знал, что плыву не к людям, а к их смерти. Но мне нужен был его «якорь», чтобы спустить этот корабль на воду. Мне нужен был его страх, чтобы заставить его грести.

Снорри поднял на меня взгляд. В нем не было веры, только усталое подчинение. — Если ты видишь там свет, Эйрик, я пойду за тобой. Мой свет погас в ту ночь.

Мы отплыли. Остров растаял в тумане, превратившись в серую полоску, а потом и вовсе исчез, оставив нас один на один с бесконечной синевой. Я сел на корму. Руль лег в мою ладонь, как влитой. Это было важно. Само действие управления снова принадлежало мне. Я решал, куда идти. Снорри сел на весла, спиной к горизонту, лицом ко мне.

Символизм нашего положения был беспощаден. Я — это Воля, смотрящая в лицо опасности. Он — это Жизнь, смотрящая в мое лицо. Мы были связаны одной цепью, но я уже начал выковывать из неё меч.

День тянулся медленно, как капля смолы. Ритм весел убаюкивал, но в воздухе висело предчувствие бури. Мы говорили. Это был долгий, изматывающий диалог, где каждое слово было ударом молота о наковальню наших душ.

— Скажи мне, Снорри, — начал я, глядя в бездну океана. — Зачем эта искра сознания, если вокруг — лишь вечная тьма? Где вы, творцы этого хаоса? Почему ваше «творение» пахнет гарью и детскими слезами?

— Вы дали нам память только для того, чтобы она стала нашей пыткой! — Снорри кричал в зенит, впиваясь пальцами в щеки. — Если жизнь — это дар, то почему она возвращается к вам в виде пепла? Почему вы молчите, когда сама земля кричит под нашими ногами? О, эта великая божественная тишина... самая громкая ложь во Вселенной!

— Ты хочешь ответить на это молчание звоном стали! — продолжал Снорри, и в его голосе было столько скорби, что мне захотелось ударить его. — Ты думаешь, что кровь врага заполнит эту пустоту внутри нас! Но разве месть — это не попытка нарисовать на черном небе солнце своей ярости? Ты хочешь стать «уберменшем», Эйрик, но ты всего лишь мертвец, который еще умеет ходить!

— Твое сострадание — это яд, Снорри! — прорычал я, чувствуя, как ненависть к его слабости затапливает разум. — Ты якорь, который не дает мне взлететь. Если ты хочешь гнить здесь, глядя в пустой океан — оставайся! Но я уйду. И я возьму с собой этот корабль, потому что он принадлежит тому, кто готов действовать, а не тому, кто клипав глазами от ужаса перед реальностью.

Ночь опустилась внезапно, накрыв нас черным покрывалом. Звезды над головой были холодными и чужими. Я смотрел на спящего Снорри. Его лицо, освещенное лунным светом, казалось бледным и хрупким. В моем разуме пульсировало только одно слово: Наказание.

Месть не может быть доброй или злым. Она просто есть. Как прилив. Как смерть отца. Как обморок Снорри, который не смог вынести правды.

Я сжал кулак, втирая пепел в кожу. Теперь этот прах — часть меня. Теперь я — и есть это наказание.

Мой внутренний монолог стал моей тюрьмой. Я видел в Снорри не брата, а препятствие. Я видел в нем тень отца, которая удерживает меня от того, чтобы стать чудовищем. А я хотел им стать. Я хотел стать тем самым «Наказанием», которое принесет на этот берег искупление.

Под влиянием этой мысли я поднялся. Снорри спал глубоко, его дыхание было ровным и детским. Я подошел к нему. Моя рука зависла над его телом.

Якорь должен быть сброшен.

Всплеск был коротким. Океан принял жертву, не издав ни звука. Я посмотрел вниз, туда, где в глубине мерцал призрачный свет фосфора. Снорри исчезал.

Я сел на корму. Руль снова был в моей ладони. Лодка стала легче. В моих ушах всё еще стоял его шепот: «Не становись их голосом. Не превращайся в их гнев».

Но я уже им стал.

Символизм этой ночи был прост: я плыл в одной лодке, но мои горизонты разошлись навсегда. Я был один. Я был свободен. Я был... проклят?