Глава 7. Просьба

Ночь была густой, как смола. Я спал чутко, на грани между кошмаром и явью.

Мир разорвался внезапно.

Это не был человеческий звук. Это был вой духа, который осознал свою конечность. Снорри очнулся не в реальности, а в самом эпицентре экзистенциального ужаса. Он вскочил, спотыкаясь о пепел, и его крик ударил в черное небо, пытаясь пробить равнодушие звезд.

— Зачем эта искра сознания, если вокруг — лишь вечная тьма?! — его голос сорвался, превратившись в хрип. — Где вы, творцы этого хаоса?! Почему ваше «творение» пахнет гарью и детскими слезами?!

Он клипал глазами, в которых отражались угли, глядя в пустоту, которую люди привыкли называть «небом». Для него это больше не был купол над головой. Это был пустой глаз бога, который ослеп.

— Вы дали нам память только для того, чтобы она стала нашей пыткой! — Снорри кричал в зенит, впиваясь пальцами в щеки. — Если жизнь — это дар, то почему она возвращается к вам в виде пепла?! Почему вы молчите, когда сама земля кричит под нашими ногами?! О, эта великая божественная тишина... самая громкая ложь во Вселенной!

Я встал, глядя на него. В моей голове пульсировало холодное: Наказание. Но Снорри был охвачен другой, первобытной метафизикой. Он обернулся ко мне, и его лицо было маской из скорби и сажи.

— Ты! — он ткнул в мою грудь. — Ты хочешь ответить на это молчание звоном стали! Ты думаешь, что кровь врага заполнит эту пустоту внутри нас! Но разве месть — это не попытка нарисовать на черном небе солнце своей ярости?! Ты хочешь стать «уберменшем», Эйрик, но ты всего лишь мертвец, который еще умеет ходить!

Его слова летели в меня, как камни, брошенные в бездну. Символизм его боли был слишком чистым. Он видел в моем «Наказании» не выход, а окончательное подчинение року. Для него мое действие было попыткой победить смерть, став самой смертью.

— Ты хочешь превратить наше горе в закон! — рыдал он мне в лицо. — Но закон — это клетка! Ты строишь трон из костей, забывая, что на костях ничего не растет! Ты хочешь стать железом, чтобы не чувствовать боли, но железо не умеет любить этот мир, Эйрик! Оно умеет только резать его на части!

Я молчал. Мое молчание было моим щитом. Я смотрел на него как на ребенка, который боится темноты, не понимая, что он и есть часть этой темноты.

Но Снорри вдруг обмяк. Его философский бунт захлебнулся в человеческой немощи.

Он рухнул на колени прямо в серую пыль. Его руки судорожно обхватили мои колени, он прижался лбом к моей груди. Он обнимал меня так, словно я был единственным берегом в океане хаоса. Единственной точкой опоры в мире, где всё — лишь дым.

— Эйрик... — его шепот был едва слышен. — Если боги молчат, не становись их голосом. Не превращайся в их гнев. Пожалуйста... будь просто моим братом, а не моим палачом.

Я чувствовал его дрожь. Я чувствовал, как его «якорь» тянет меня вниз, к этой мягкой, человеческой слабости. Я стоял над ним, глядя в темноту горизонта, и знал: я уже не брат. Я — то самое молчание, на которое он только что кричал.