Глава 45. ✟ Кости ✟

Мощи — останки тела священного существа,

пророка, мученика или избранника богов,

которые по верованиям сохраняют в себе

частицу божественной силы умершего.

Мощи могут исцелять, защищать, проклинать

или открывать видения — в зависимости от

религии и природы святого.

Создание мощей в разных религиях:

В ансианстве мощи называются «светоносными».

После смерти святого тело омывают семью

священными маслами и выставляют на открытое

солнце ровно на семь дней. Если на седьмой день

кости приобретают золотистый оттенок — это знак

подлинности. Такие кости заворачивают в страницы

синодика и сусальное золото и хранят в прозрачных

реликвариях из вулканического хрусталя, чтобы

свет мог проходить сквозь них беспрепятственно.

В геркинизме практикуют «зелёные мощи».

Тело погружают в болотную жижу на год и один

день. Если плоть истлевает, но кости остаются

нетронутыми — человек был истинно чист.

Кости затем оплетают живым мхом и корнями:

считается, что святой продолжает расти вместе

с природой даже после смерти.

В матализме мощи — понятие сугубо механистическое.

Кости святого переплавляют с металлом и отливают

в форму шестерёнок или инструментов. Такой предмет

встраивают в механизмы храмов — он буквально

продолжает «работать» во имя веры. Самый почитаемый

реликт — сердечная кость, вплавленная в центральную

ось главных часов храма.

Фаталиты верят, что тело после смерти уже ничего

не значит...

Религии некрополя от праведности до богохульства, Фауст Шентон

Арчи и сам до конца не понимал, почему увиденное его так взбудоражило. Открывшаяся его глазам картина всколыхнула нечто, сокрытое глубоко в подсознании под слоем подавленных воспоминаний? Или напомнила о чем-то, произошедшем совсем недавно? А может, дело крылось во внутренней интуиции, шептавшей, что Вивер наткнулся на действительно нетривиальную вещицу? Главное заключалось в том, что Вивер переполнился эмоциями и первым делом решил поделиться этим избытком с Кроном.

Адам не спешил разделять детского восторга Арчи. Он заглянул в обнаруженную Вивером щель в асфальте и сперва даже не понял, из-за чего Арчи так перевозбудился. Тогда напарник подсветил находку фонариком.

— Где ты его раздобыл? — тут же напрягся вечно нервный Крон. Да как же он живет на этом белом свете, ни разу не расслабив сфинктера? Следует ему сообщить, что нервное напряжение сокращает жизнь так же эффективно, как и пуля. Вивер слишком дорожил своим существованием, чтобы вот так растрачивать его по пустякам. Он мог нервничать в моменте. Например, если кто-то пытался отпилить ему ногу или зарезать куском битого стекла. Вспышки негативных эмоций в таких ситуациях неизбежны. Но в любое другое время... Натянутые нервы ведь совсем не помогают в решении проблем. Даже наоборот: мешают, рассеивая концентрацию на лишние беспокойства о будущем, которое еще не наступило. А вот если бы все эти усилия люди тратили исключительно на решение появившейся проблемы, они были бы куда эффективнее и здоровее. Тебя предали? Бессмысленно переживать о том, что уже произошло. Расслабься. Тебе сообщили о страшной болезни? Бессмысленно остатки отведенного времени тратить на жалость к себе. Кайфуй. Тебя оскорбили? Вот этого Арчи вообще не понимал. Он как-то читал, что слово может бить так же сильно, как нож. Какая глупость. Как нож может бить только нож. Физическая боль реальна, оглушительна, непреклонна. Что же касается душевных страданий, Арчи их попросту не понимал. Целью его существования являлось выживание, потому наблюдать за тем, как кто-то добровольно сводит счеты с жизнью или тратит ее на всепоглощающую печаль, было для Арчи равносильно выбрасыванию пищи на глазах у голодающих. Интересно, Вивер не мог понять душевных перипетий окружающих, потому что его собственный дух был очень силен? Или же, потому что духа не было вовсе?

Имею ли я право обладать душой?

Понятия не имею. Но уверен, что ты имеешь право обладать мозгами, но почему-то стоически игнорируешь такую возможность.

Я умный.

Ты идиот, который подписал себе смертный приговор.

Спектр все еще злился на Арчи за то, что тот посмел открыться Адаму. Вообще-то, когда Вивер представлял, как раскрывает кому-то свою тайну, он видел этот момент особенным, сакральным, с фанфарами, шумными восклицаниями и общей пафосной атмосферой. А вышло как-то скомкано и даже жалко.

В следующий раз засунь себе в задницу фейерверк. Вот тогда признание выйдет хоть куда!

Ты совсем меня не жалеешь.

Это ты себя не жалеешь! Столько лет тщательного умалчивания своих секретов, постоянные переезды, смены имени, бюро, прошлого, чтобы что? Чтобы ты взял и ни с того ни с сего все рассказал Крону из-за того, что у тебя зудит в паху? Насколько же сильно тебе вскружила голову похоть?!

Когда-нибудь он бы все равно узнал правду.

Когда-нибудь, это когда?

Когда решился бы меня раздеть.

Твоя самоуверенность все больше напоминает самодурство! Ты не имеешь права... НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА КОМУ-ТО СИМПАТИЗИРОВАТЬ! У нас высшая цель! Важная задача! А ты посмел окунуться в людские страсти как будто бы...

Как будто бы что?

Как будто ты обычный человек.

Но я ведь и правда обычный человек. Кто здесь и необычный, так это ты. Почему это я должен нести крест необычности за тебя?

Потому что мы одно целое!

И иногда я об этом жалею.

— Фонарик? Позаимствовал у одного из мертвецов, — ответил Арчи вслух. Сложно было сосредотачиваться на дурном настроении Крона во внешнем мире и дурном настроении спектра — во внутреннем. И почему все вокруг вечно такие недовольные.

Возможно, дело в тебе?!

Или в тебе?

Мысленный скандал со спектром все больше напоминал препирательство двух маленьких детей.

Может, начнем вести себя по-взрослому?

Этот вопрос в первую очередь тебе следует адресовать себе.

— То есть украл, — подытожил Адам.

— Украсть можно только у живых. А мертвых обычно оскверняют, — поправил его Арчи.

— То есть осквернил, — процедил Крон сквозь зубы. Его настроение едва ли повысилось из-за невинной реплики Вивера.

— Мне всегда казалось странным: если ты забираешь у трупа брошь — ты его осквернил, а вот если ты проделал в нем дырку, вырвав кусок в виде спектра — все в порядке, никого ничего не смущает.

— Изъятие спектра — необходимость. Способ выживания, если хочешь.

— Уверен? — приподнял Вивер брови. — Не надо повторять тезисы, которые в нас вложила Империя. Я их знаю и без тебя. Но ты никогда не задавался вопросом, а все ли ими сказанное правда?

— Империю я недолюбливаю, но видел достаточное количество аномалий, вызванных спектрами, и смертей, которые эти аномалии принесли, — легко парировал Крон.

— Ну и что? Вдруг аномалии — это природные механизмы?

— Естественный механизм, убивающий людей?

— А кто сказал, что мы заслужили жизнь?

Крон невольно клацнул зубами.

— Я тебя сейчас ударю, — заявил он, на что Арчи виновато улыбнулся и выставил вперед руки, давая понять, что пустая полемика закончилась. Чем и дальше раздражать Адама спором ради спора, Вивер включил фонарик и направил луч света в так его заинтересовавшую щель. Тьма рассеялась, явив Адаму подземный склеп.

— Ты для этого меня позвал? Показать, что под землей имеется захоронение? О боже, как необычно, — выдохнул Адам с сарказмом.

— Дело не в самом захоронении. Глянь туда! — Вивер направил луч света на надтреснутый саркофаг. Его припорошило землёй, но в надломе легко угадывалась прозрачность хрусталя, сквозь который легко читались контуры костей. Адам пригляделся, сперва будто бы не понял, на что именно он смотрит, но затем привычный гнев на его лице сменился искренним удивлением.

— Это что, мощи? — еле слышно произнес он.

Останки людей, причисленных какой-либо религией к лику святых, легко узнавались, независимо от того, принадлежали ли они к барксианству, патацизму или даже Гуду. В любой религии так или иначе вспоминали умерших и благословляли живых. Как, другой вопрос. Но почти везде монахи проделывали с костями ритуалы, которые делали их непохожими на останки обычного человека. Над костями в хрустальном гробу поработали ансиаты, в этом не было никаких сомнений. Арчи перевел свет чуть дальше к надлому в грязном саркофаге, через который кости проглядывались лучше, а значит, хорошо просматривалось и то, во что они были завернуты. Мощи облепили пожелтевшими страницами, вырванными из синодика человека, которому эти останки принадлежали. Синодики еще называли поминальниками. Такие книги имелись у большинства ансиатов. В них истинно верующие записывали имена усопших и еще живых, за которых они молились в первую очередь. Считалось, что святой охранял нанесенных на бумагу людей и их потомков даже после своей смерти. Между покрывающими кости страницами проглядывались прожилки золота — еще одного подтверждения как истинности мощей, так и их причастности к ансианству. Поверх кости покрывали еще и специальным составом, который не давал разрушаться вырванным из синодика страницам под влиянием влаги, солнца или времени.

Эта находка тянула на нечто большее, чем обычное захоронение, ведь Империя мощи любой религии, даже с приставкой «лже-», предпочитала хранить в стенах своих высоких храмов. Раз в год к мощам разных религий открывали доступ, и тогда паломники из всех городов империи стекались в акрополь Полендрума, заполняли собой артерии города и приносили с собой хаос. Во всяком случае, так говорили. Паломников из некрополя за пределы мертвого города не выпускали, сколько бы они ни просили и какое бы количество писем ни отправляли пневмопочтой прямиком в резиденцию ВсеИмператора.

— Чего застыли? Команды отдыхать не было! — гаркнул на Адама и Арчи один из инквизоров. Хорошо, что он оказался слишком ленив, чтобы подходить ближе и пластать похоронщиков инквизорным хлыстом, а потому у него не было возможности обнаружить находку Вивера.

Адам и Арчи, не сговариваясь, завалили щель попавшимся под руку мусором и взялись с деланным старанием извлекать спектры из лежащих рядом трупов. Как удачно, что их здесь было так много.

А дело ли в удаче?

Вивер вытянул острые клыки экстрактора из очередного тела, после чего вынул стеклянную ампулу с новым спектром из цилиндра и заменил ее на пустую. Пока Арчи производил механические движения, знакомые каждому некропольцу с детства, он тайком от внимательных инквизоров оглядывался по сторонам. В паре шагов от трещины, через которую красовался саркофаг с мощами, стояла всем знакомая скульптура Девы Виктирин. А за ней еще одна. Имелись подобные статуи и по бокам. Оказалось, что все это время Адам, Арчи и остальные бедолаги из их группы работали на территории сквера, украшенного десятками скульптур единственной святой. Более того, в сквере возвышалась центральная, самая высокая скульптура. И большинство тел лежали, повернутые к ней, как если бы люди в последние секунды своей жизни тянули к ней руки и молили о помощи. У основания же мраморной девы тела сгрудились в кучу. Эти не молились, а скорее пытались защитить свою святую. Так странно.

— А что, если это мощи Девы Виктирин? — зашептал Вивер, берясь за обработку нового тела.

— Не говори глупостей, — отмахнулся Адам.

— Почему же сразу глупостей?

— Потому что такие мощи не могли тихо-мирно лежать под землей. Разве ты не знаешь, что Империя делает с подобными артефактами?

Помимо открытия мощей для паломников, империя также иногда выставляла останки святых в музее, а отдельные экземпляры даже распродавала с молотка. Если кто-то из верующих возмущался сему богохульству, в богохульстве, в конечном счёте, обвиняли его самого и предавали аутодафе.

— И я точно помню, что мощи Девы Виктирин украшают спальню ВсеИмператора.

Святым не очень везло после смерти, ведь их ждала такая же участь, какая могла нагнать Вивера в случае, если его секрет станет достоянием общественности. Все непонятное люди сперва убивали, потрошили и делали из этого обереги или украшения. Забавно, что у обычного тела нельзя было позаимствовать даже фонарика, ибо это сразу нарекали осквернением. Но святых вываривали, иссушали или отдавали тело на съедение червям, и ни у кого не возникало и крупицы сомнений относительно правильности своих действий.

— А вдруг украшающие спальню мощи — фальшивка? — не желал Арчи отказываться от своей теории. — Но даже если это не Дева Виктирин, это так или иначе мощи. И они стоят баснословных денег, — добавил он на случай, если Адам решит пойти на попятную.

— Ты серьезно собираешься разорить склеп? — процедил Адам сквозь зубы, при этом делая вид, будто просто улыбается. Услышь это один из инквизоров, и им с Арчи несдобровать.

— Аранку нужны деньги, — напомнил Вивер.

— Но не такой ценой!

— А какой? Ценой жизни живых? Тебе правда кажется куда более приемлемым решением взять очередную лицензию на убийство, нежели засунуть в штаны пару дряхлых костей мертвеца? Почему мертвых ценят больше, чем живых? Разве это не парадоксально?

— Что действительно парадоксально, так это лекция о морали от человека, который вспоминает о ней, лишь когда ему это выгодно, — холодно бросил Крон.

— Это не парадокс. Это единственно верная позиция. Главная цель человека — выжить. Любой ценой. Иначе зачем все это?

— Что «все»?

— Наше существование?

— Я склонен верить, что мы созданы для чего-то большего, нежели просто существование.

— А говорил, что не верующий, — усмехнулся Вивер, тем самым окончательно выводя Адама из себя.

— Живые, по крайней мере, могут дать отпор. Любая лицензия заканчивается смертью, но далеко не всегда тех, на кого был сделан заказ. Поэтому это куда более честно, нежели разорение могил. Мертвые ведь отпора дать не могут.

С этим фактом спорить было сложно, пусть понятие честности Адама Вивер подвергал большому сомнению. Если ты управляешь трансцендентной материей, пока твой противник с помощью спектра умеет рассасывать геморройные шишки, силы кажутся ни хрена неравными.

— Если склеп не разорим мы, рано или поздно захоронение разграбит кто-то другой, — решил Арчи подойти с другой стороны. Крон, паршивец, остался глух к его сладким речам. Без поддержки Адама воровать чужие кости уже не казалось чем-то уморительным. Умеет же Адам все испортить.

— В таком случае, — выдохнул Крон тихо спустя пару минут, — нам следует обезопасить кости. Перепрятать их. На такое я согласен, — заявил он тихо. — И помимо костей мы можем найти что-то еще. Сами мощи я воровать не желаю, но если найдется какая-нибудь драгоценность.

Арчи просиял.

— Значит, этой ночью идем осквернять? — подмигнул он напарнику.

— Не заставляй меня жалеть о своем решении, — буркнул Крон, не торопясь разделять радость коллеги.

✟✟✟✟✟

Оуэну следовало как минимум преисполниться, ведь за последние пять минут произошло сразу два радостных события: Мелисса сдохла, а Роксана осталась жива! Но все, что чувствовал Сиверс, — это смесь опустошения и непонятно острого желания расплакаться. Но при Роксане лить слезы Оуэн стеснялся. Это Триша, заметив, что у коллеги глаза на мокром месте, взялась бы его успокаивать и обнимать. Роксана, скорее всего, даст Оуэну подзатыльник, затем поразмышляет с минуту и даст еще один для закрепления результата. Потом назовет тряпкой. Затем подарит третий подзатыльник, ни на секунду не усомнившись в правильности своих действий.

Думаешь, я с тобой груба, Сиверс? Я всего лишь хочу, чтобы ты не сдох. Но пока ты остаешься таким нюней, приходится каждый день за тебя переживать!

Минутой ранее Харт сообщила, что устала. Изнеможение на нее напало не физическое, а спектральное. То есть ей следовало набраться сил перед созданием нового портала. Когда Оуэн попытался уличить коллегу во вранье, заметив, что обычно Роксана способна открывать куда больше порталов за раз, та напомнила, что ни один из них она не создавала в собственном теле. Якобы в живой плоти создавать двери — та еще морока. Из-за этого им пришлось продолжить путь до старого бюро Харт на своих двоих.

Вечер наступил настолько резко, что Оуэну показалось, будто он всего лишь моргнул, а контуры багрового солнца, просачивающиеся сквозь серые облака, растворились во тьме. Вспыхнуло городское освещение, а вслед за ним гирлянды ромбовидных фонариков с эмблемой его бывшего бюро. Фонарики предупреждали, что Роксана и Оуэн забрели на чужую территорию и пожалеют об этом. Но сценарий судьбы крутанул в противоположную сторону и пожалели в данном случае далеко не аранковцы. Но даже с победой за спиной Сиверс вздохнул с облегчением, лишь когда они с Роксаной покинули пределы чужой территории. Мозгом он понимал, что его главная мучительница уже никогда не причинит ему боли, но свободным он себя все равно не чувствовал. Скорее всего, призрак Мелиссы будет следовать за ним до конца его жизни. Не буквально, конечно же. Но нанесенные ей травмы не зарубцуются никогда.

Роксана уверенно шагала вперед. Сиверс старался от нее не отставать, пока еще плохо представляя, что задумала девушка.

— Почти пришли! — поделилась Харт у поворота. В голосе ее проявились нотки нетерпения. Кажется, она скучала по старому бюро, но не позволяла себе признаться в этом.

Они завернули в очередной узкий переулок, прошли сквозь него к широкой площади, а оттуда, свернув еще дважды, вышли на одну из аллей, по обе стороны от которой возвышались похоронные дома. На подобной аллее размещался и Аранк.

— Третий слева, — проговорила Роксана то ли для Сиверса, то ли для себя самой. Они прошли мимо высокого забора из камня, затем забора из дерева и взялись двигаться к воротам из железных листов. Сиверс все гадал, какой будет встреча Роксаны с ее бывшими коллегами. Хотелось бы надеяться, что воссоединение будет отличаться от того, которое произошло недавно с Оуэном. Но на всякий случай он проверил карманы на наличие колюще-режущих предметов. Правда, уже через минуту он понял, что оружие ему не понадобится. Роксана остановилась так резко, что Сиверс невольно врезался в ее спину, ойкнул и чуть не шлепнулся на задницу. В любое другое время Харт взялась бы его распекать из-за помятой кофты или испорченной прически, но прямо сейчас она не издала ни звука и не шелохнулась. На мгновение Оуэну показалось, что Рокси превратилась в статую, и даже огляделся по сторонам в поисках человека, спектр которого мог бы такое совершить. Но улица оставалась тихой и мертвенно пустой. После заката начиналась новая волна погребений, потому большинство похоронщиков либо проводили церемонии за высокими заборами своих бюро, либо крутились на городских кладбищах. Людей, просто прогуливающихся по городу, на улице почти не оставалось.

Оуэн решился заглянуть за плечо Роксаны и только увидев то же, что и она, понял, что девушку так шокировало. Похоронный дом оказался заброшен. Витражи его рассыпались на разноцветные осколки и частично опалились когда-то бушевавшим здесь пожаром. Дверь отсутствовала на своем месте. Пустые покорёженные петли скрипели при дуновении ветра. Небольшие кладбища варварски перекопали, не оставив ни единого целого надгробия. Если бюро убирали, все захороненные на территории их кладбищ тела эксгумировали и переносили на территорию других бюро. В большинстве своем это делалось без получения от родственников согласия. Их просто ставили перед фактом, что бюро, с которым они заключили договор, уничтожено, а значит, теперь плату за аренду земли следует переводить новым людям. Частенько в высланном по пневмопочте письме даже отсутствовала информация о новом местоположении могилы. Указывался лишь нумеральный адрес для перечисления денег.

Судя по тому, как задубела разрытая земля, лицензию на бюро выписали не позже полугода назад. Если дело в лицензии, конечно же. Хотя в чем же еще, если не в ней?

— Как же так? — прошептала Роксана тихо. — Я была уверена, что, несмотря ни на что, они...

— Вернемся в Аранк? Или к Трише? — предложил Оуэн, решив, что на этом их маленькое дерьмовое приключение подошло к концу, но коллега отрицательно покачала головой. Для нее дерьмовое приключение только начиналось.

— Нет. Я все еще не проверила, — заявила она, шагая к покосившейся двери.

Внутри похоронный дом оставлял желать лучшего. Все, что уцелело после пожара, давно присвоили мародеры. Останки былой жизни разбросало по полу превратившимися в труху гробами, наполовину оплавившимися искусственными цветами и россыпью дохлых крыс. Роксана пошла вперед. Битое разноцветное стекло витражей, рассохшаяся побелка и древесина хрустели под подошвой ее ботинок подобно ломающимся костям. Девушка прогулялась по торговому залу, очень напоминавшему выставочный зал Аранка, прошла на кухню, прогулялась до отдельного крыла со спальнями и остановилась у запертой двери.

— Его кабинет, — пояснила она тихо.

— Чей? — не понял Оуэн. Роксана вела себя так, будто бы половиной мыслей пребывала в грезах. Сиверс от нее не отставал. Пока Харт приходила в тихий ужас от того, во что превратилось ее прошлое, Сиверс все никак не мог смириться со своей победой над ним. Именно смириться. Что-то внутри будто бы противилось произошедшему.

Если Мелисса мертва, как же нам теперь строить из себя жертву?

Оуэн вздрогнул. Его спектр не относился к болтливым. Вот Хаос, как слышал Сиверс, не затыкался ни на мгновение. Бездна постоянно клянчил еду. Исповедь придумывал, как бы обогатить своего носителя. Но Искупление Оуэна предпочитал большую часть времени молчать, и лишь иногда, когда Оуэн погружался в жалость к себе по самую макушку, спектр возникал у него в голове, чтобы попробовать его вытащить из дурного настроения. Обычно, безуспешно.

Что?

«Если мучительницы больше нет, как тебе себя терзать?» — перефразировал спектр вопрос, едва ли при этом улучшив ситуацию.

Говоришь так, будто мне это нравится.

Уверен, когда-то тебе твое положение было противно. Но с тех пор много воды утекло. Ты понял, насколько сладким может быть позиция жертвы, и сросся с этой ролью.

Сиверс почувствовал, как в ушах его начинает шуметь. В голове невольно завертелись воспоминания о тех немногих фразах, которые спектр Оуэна кидал раньше. Сиверсу всегда казалось, что Искупление всецело его поддерживает. Даже не так. Искупление казался еще большим страдальцем, нежели его носитель. Но единственная фраза перевернула все его восприятие с ног на голову и заставила Оуэна переосмыслить происходившие между ними беседы.

Ты издеваешься.

Что? Нет. Не может быть.

Это был не вопрос. Я думал, ты меня поддерживаешь, а ты все это время глумился! Каждый раз!

Ну почему же сразу «все время»? Лишь последние годы.

За что?

Опять начинается.

Начинается что?

Жалость. Ты постоянно себя жалеешь. Ты постоянно сравниваешь себя с другими. Ты постоянно недоволен тем, что имеешь. Ты не ценишь обретенного в угоду тому, чем никогда не сможешь обладать. «Я такой бедный». «Я такой несчастный». «Вот было бы у меня другое лицо, и все сложилось бы иначе»! «Вот было бы у меня другое бюро, и я бы стал великим»! «Вот был бы у меня другой спектр...».

Оуэн вздрогнул. Он позволил себе эту мысль всего один раз. И это было давно. В те времена, когда Мелисса превращала его жизнь в ад, а суицид казался единственным спасением. Минутная слабость. Оуэн был сломлен, замучен, уничтожен.

Жалкое зрелище.

Ты все это время мстил мне за единственную мысль?!

Это не просто «единственная мысль». Для меня это всё. У вас, людей, вокруг полно собеседников. У меня же единственный собеседник — это ты.

У вас, людей? Ты часть меня.

Иногда я начинаю в этом сомневаться. Я бы не стал растрачивать свою жизнь на постоянные воспоминания о дерьме, которое выпало на мою долю.

«Наверное, потому, что никакого дерьма на твою долю не выпадало?» — злость взялась переполнять Оуэна изнутри.

Ты правда так думаешь? А ведь секунду назад сам сказал, что мы единое целое. Я был с тобой в каждый момент трагедии. Я также чувствовал страх, боль и унижение. Но ты настолько зациклен на себе любимом, что остальное тебя не интересует. Ты упиваешься трагизмом своей жизни и чувствуешь извращенный кайф, когда вновь оказываешься беспомощен перед обстоятельствами.

Я этого не контролирую!

Да. Потому что ты слабак. Вот бы у меня был другой носитель.

Роксана опустилась в драное кресло в кабинете человека, о котором Оуэн ничего не знал. Сиверсу показалось, что коллегу на некоторое время лучше бы оставить наедине со своими мыслями. Или же наедине со своими мыслями следовало остаться ему самому?

Сиверс взялся блуждать по чужому бюро. Если на жителей этого дома выписали лицензию, то зачем здесь устроили пожар? Случайность? Каждый похоронщик прекрасно знал, что, если имущество бюро, которое он взялся ликвидировать, пострадает слишком сильно, ему заплатят только половину от обещанной суммы. После гибели бюро его похоронный дом и прилегающие территории продавали с молотка. Но угли не продать. Сперва требуется тщательная экспертиза того, насколько дом пострадал. Затем ремонт и иные действия, требующие финансовых вливаний. И все же дом спалили. И судя по следам, пожар начался не в одном месте, а сразу в нескольких. Это подчеркивало намерение сторонних лиц не оставлять дом целым. Но почему?

«Я понимаю, что мои мысли могли тебя обидеть», — чуть подумав, все же продолжил Сиверс. Он понимал, что нельзя завершать их разговор на подобной ноте. Оуэн мог уйти от Роксаны, Триши, Флетчера, он мог уйти даже из бюро, но не от своего спектра.

...И я искренне прошу за них прощение.

Искупление промолчал вместо того, чтобы язвить. Хороший знак. Наверное.

Ты меня презираешь?

Спрашиваешь для того, чтобы найти новую тему для самобичевания?

Нет. Просто хочу знать, в чем мне придется тебя переубеждать.

Прежде чем переубеждать меня, переубеди-ка сперва себя.

Сиверс от нечего делать взялся подниматься по лестнице на второй этаж похоронного дома. Он настолько погрузился в мысли, что очухался лишь на половине пути, когда что-то пощекотало его щеку. Оуэн вздрогнул, обернулся на предмет, на который случайно натолкнулся, и шарахнулся от него. Прямо из стены торчала человеческая рука. И она все еще оставалась теплой.

— Ро-ро-роксана?! — завизжал Сиверс, кубарем слетая с лестницы обратно на первый этаж. — Роксана, тебе надо это увидеть!

✟✟✟✟✟

— Ситуация накаляется. Сколько еще ты собираешься скрывать от своих подопечных, что раньше работал на инквизориус?

Флетчер поморщился от вопроса, произнесенного вслух и зависшего в воздухе. Он и сам в последнее время частенько им задавался, но каждый раз старательно избегал ответа, переключаясь на что-нибудь другое.

— Не думаю, что сейчас лучшее время раскрывать правду, — покачал он головой. Его собеседники нахмурились, давая понять, что их такой ответ не устраивает.

— Любое время будет не лучшим. Но хорошо бы, если они узнают об этом от тебя, нежели от того навязчивого экзорцуса.

— Не думаю, что он возьмется без необходимости трезвонить на половину некрополя о моем прошлом.

— А с каких это пор «не думать» тебе достаточно?

Флетчер невольно усмехнулся. Да уж. Тайна, годами хранимая под грязным половиком, грозила вырваться наружу, а он все еще не мог просчитать, какой будет реакция его подчиненных. Каждый из них был куда менее предсказуемым, чем казалось на первый взгляд.

— Вы раздобыли то, о чем я вас просил?

— Конечно.

На стол Флетчера шлепнулась массивная папка.

— Это все, что удалось нарыть на Чарльза Фогеля.

— Вы изучали документы?

— Всё до последней страницы. Например, он не любит своего полного имени и отзывается исключительно на Чарли. Предположительно, это связано с его дедом, который...

— Я понял, — кивнул Флетчер. — Сберегите мое время и расскажите-ка, по какой причине он попал в некрополь?

— Был слишком хорош, — сказал первый.

— И недостаточно осмотрителен, — добавил второй. Крупица диссонанса в партитуре, где два голоса всегда звучали в унисон.

— Так я и думал, — кивнул Флетчер. А ведь когда-то он слепо верил в закон и не подвергал сомнениям решение высшего инквизориуса или приказа ВсеИмператора. Собственно, лишь потому, что Никс слишком поздно прозрел, он успел так высоко подняться по карьерной лестнице. Слепой раб, лишенный способности мыслить и ставить под сомнение приказы — вот кем он был. Но лишь с губ Флетчера сорвался единственный вопрос, и он вместе с семьей был изгнан подобно фьерольским приспешникам, попытавшимся после казни Малума, снять его тело с фьерольского тригона и богохульно придать его земле. Но всем известно, что подобную грязную погань следовало сжигать дотла, а прах вмешивать в свиное дерьмо. Возможно, и с самим Флетчером могло случиться нечто подобное, но он к тому моменту сделал для империи слишком многое. Его бывшие друзья решили отработать на нем акт милосердия и посмотреть, что будет. Смотрели они уже много лет кряду и снимать с Флетчера слежку не торопились.

— С какой из семей он столкнулся?

— С Архиепирами.

Никс тяжело вздохнул. Все три династии акрополя не отличались праведностью, но даже среди сволочей всегда находились те, кто чуточку лучше, и те, кто бесовски хуже. Архиепиры в такой системе обозначений заняли бы строчку, отражавшую самых сволочных сволочей из всех возможных сволочей. И горе тому экзорцусу или инквизору, который займется делом, где замешаны сии праведники акрополя. Проще сразу же собрать вещи и первым же автобусом выдвинуться в некрополь.

— Хорошо, хоть остался жив.

— Лишь потому, что был на хорошем счету у начальства. Если бы за него не заступились, то его бы предали аутодафе, даже не зачитав обвинения.

— Кажется, с каждым годом становится только хуже.

— Кажется? Становится хуже, это верно. Мы тебе об этом говорим уже не год и не два. Династии боятся друг друга, но еще больше они боятся смерти ВсеИмператора. Как только он отчалит в мир иной, борьбы за власть не избежать. Головы полетят в таком количестве, успевай только покупать гробы. Потому они и пичкают Самандуэля чем только можно. Но даже лучшие исцелители не могут дать бой смерти. Как бы они ни пытались продлить его жизнь, конец близок. И лишь его сердце замрет навсегда, тело не успеет остыть, а...

— ...повстанцам представится хорошая возможность, — закончил за собеседников Флетчер.

— Именно.

— Им все равно не выстоять.

— Не будь пессимистом.

— О, поверьте, это я еще выражаю оптимистическую позицию, — усмехнулся Флетчер, распахивая папку с информацией о некоем Чарли Фогеле. — Убийство мужчины? Всего лишь? — испытал он легкое разочарование.

— Проблема заключалась в том, что Фогелю не понравились документы по вскрытию.

— Почему? Они не соответствовали действительности?

— Там указывалось, что мужчину застрелили.

— А на самом деле?

— Его застрелили.

— Но? — терпеливо подгонял Флетчер собеседников, а те наслаждались тем фактом, что Никсу приходиться выуживать из них слово за словом.

— Имелся нюанс, который пытались скрыть: у него во рту нашли богомола. Но в документах этого не отразили.

— Из-за такой мелочи?

— Видимо, те, кто занимался затиранием улик, мелочью это не посчитали.

Никс нервно побарабанил пальцами по столу. В последнее время вокруг него слишком часто вились упоминания о богомолах.

— Когда это произошло?

— Около года назад.

— Год... целый год... Думаете, очередная некропольская секта вышла за пределы мертвого города и завладела умами нашей слишком впечатлительной знати?

— Они любят все это дерьмо, тебе ли не знать. То ищут эликсир вечной жизни, то пытаются призвать высшие силы, то творят любую другую чушь. Они сходят с ума от скуки и не знают, где бы применить свой скудный интеллектуальный багаж.

Никс откинулся на спинку кресла и взялся размышлять, как лучше поступить, когда экран его интеркома вспыхнул из-за входящего звонка. Звонила Триша. Флетчер невольно глянул в витражное окно, за которым растянулась тьма наползающей ночи. Неужели что-то случилось?

— Да, Триша, что такое? — спросил он, взяв трубку.

— Флетчер, привет. Слушай, а ты не мог бы мне кое-что напомнить? — голос девушки звучал встревоженно. — Согласно закону, если человек со спектром разума намерено его тренирует втайне от всех, ему грозит...

— Аутодафе, — выдохнул Флетчер. При этом сидевшие напротив него собеседники вздернули брови.

— Ага. Я вот так и подумала. Угу. Да, — сбивчиво выдохнула Лемьер. — А что грозит тем, кто, узнав о таком преступлении, не расскажет при этом инквизорам?

— Аутодафе, — повторил ответ Флетчер. Инквизоры не отличались фантазией и не шибко любили брать кого-то под стражу. Уж лучше просто щелкнуть пальцами и решить вопрос с помощью пламени.

— Угу-угу. Но при этом, если другие похоронщики узнают о том, что ты сообщил инквизорам об одном из них, то тебе грозит...

— Аутодафе с помощью зажигалки, — подтвердил Никс.

— Пу-пу-пу-у-у... — выдохнула Лемьер. — Спасибо, Флетчер, за помощь! Тихой тьмы!

— Постой! — осадил девушку Никс до того, как она бросила трубку. — У Черри ментальный спектр, который он незаконно развивал?

— Что? Н-нет! Ничего подобного! С ч-чего ты взял?! — запаниковала бедная Лемьер.

— С твоих слов. Триша, ты не умеешь мне врать, — напомнил ей Флетчер. — Что тебя навело на мысли о незаконных действиях Жака?

— Я нашла его полигон...

— Ты уверена, что это именно он?

— У него в подвале коллекция мозгов в банках. У каждого — кровоизлияние. И имеются имена. Да, бес меня подери, я уверена!

— Возможно, ты смотришь на муляжи.

— За кого ты меня принимаешь? — взвилась Триша.

— За разумную девушку, которая тем не менее имеет право ошибаться. Закрой подвал на замок и забудь об увиденном, — посоветовал Флетчер.

— Ты меня не слышал? Он не просто ушлый умник, решивший потренировать спектр. Он псих, который сперва доводит жертву до кровоизлияния в мозг, после чего этот мозг извлекает, указывает его имя, а затем пялится на это за чашечкой ебучего кофе! И этот псих прямо сейчас с Адамом и Арчи.

— Уходи оттуда. Это приказ, — выговорил Флетчер тихо, но четко.

— Но как же...

— Прямо сейчас мы ничем не сможем помочь Крону и Виверу. Им самим придется решать, кто им друг, а кто враг. Ты, в свою очередь, забудешь обо всем увиденном, как о страшном сне. Ты меня поняла?

— Предельно.

Послышались гудки законченного разговора.

— Полегче с ней. Она хрупкая.

— Вас не спрашивали, — фыркнул Никс, вновь углубляясь в изучение личности под именем Чарли Фогель. — И без вас тошно.

✟✟✟✟✟

Адам видел, как Виверу невтерпёж спуститься под землю и порыться в мертвой требухе неизвестного человека, но прежде следовало разобраться с насущной проблемой по имени Ярдли Вэйсс. Лишь когда каждый похоронщик собрал по сотне спектров, инквизоры изъяли у них все оборудование, выдали сухой паек и отправили спать. При этом законники не забыли предупредить, что если за ночь между работниками бюро произойдет хотя бы одна стычка с использованием спектров, кандалы вернутся на свое законное место.

— Чтобы завтра на рассвете каждый из вас стоял на площади, готовый к работе. Больше с вами сюсюкаться никто не будет! — такими были напутствующие слова местного инквизора.

— А, то есть сегодня они еще сюсюкались. Харизматичный тип, скажи? — усмехнулся Вивер, при этом несильно ткнув Крона локтем в бок.

— Так иди пососись с ним, — непроизвольно огрызнулся Адам.

— А ты ревнивец! — обрадовался Вивер. Вся последующая беседа, как и любая другая беседа с ним, превратилась в фарс, в котором Адаму участвовать не хотелось, но приходилось. Жак Черри, слава богам, хранил молчание, слишком измотанный работой или просто соскучившийся по ногтям.

Вернувшись в выбранное ранее похоронное бюро, Адам первым делом побежал к шкафу, в котором они оставили Ярдли. Мясник, к счастью, нашелся там, где его заперли. Только теперь глаза его горели гневом, а кожа на запястьях покрылась ссадинами из-за многочисленных попыток парня избавиться от тугих пут.

— Вы об этом пожалеете! — заверещал Ярдли, лишь его избавили от кляпа. — Лучше бы вам убить меня здесь и сейчас, потому что иначе... — Вэйсс перевел взгляд на Вивера и подарил ему дикую улыбку. — Я вас уничтожу.

— А может, это сделаю я? — взялся Вивер его провоцировать.

— О, не глупи. Я не верующий. Я не воспринимаю всю эту чушь всерьез. Именно я разрушу вашу...

Адам пожалел о том, что стянул с Вэйсса кляп, потому поспешил вернуть тряпку на место. Жак Черри наблюдал за беседой и, к счастью, не понимал сути конфликта. И тут Вивер неожиданно задал вопрос, который следовало озвучить куда раньше.

— Скажи, Жак, а искажая чужие воспоминания, ты их... видишь?

Черри нахмурился.

— Вижу в каком смысле?

— Ну... как мы ВсеИмператора по тивисету.

Адам с запозданием, но осознал, к чему ведет напарник, и невольно шумно втянул в себя воздух. Если Жак видит воспоминания, то, избавившись от одного свидетеля, они создадут другого. Заколдованный круг.

— Нет, моя способность работает немного не так, — покачал Жак головой. — Я вижу их в виде цветов. Синий — грусть. Желтый — радость. Черный — горе. И я эти цвета могу менять. А то, во что превратится воспоминание на фоне этого изменения, зависит от мозга человека. Например, вы хотите, чтобы я изменил воспоминание о радостном воссоединении на что-то грустное. И тогда мозг сам додумывает, что раз встреча несла негативный характер, значит, случилась ссора. Вот так это происходит.

— Но, получается, если человек увидел нечто странное, он это не забудет, — предположил Адам.

— Забудет, если это странное мозг не сможет переварить в обыденное. Например, человек увидел цветок с золотыми лепестками. Странно ли это? Конечно. Золото не может произрастать. Если эту странность убрать, мозг додумает, что лепестки были не золотыми, а просто желтыми и красиво переливались благодаря росе.

— Ловко, — обрадовался Вивер.

«Если правда», — подумал Крон.

— Звучит интересно, — признал он вслух. — Но это всего лишь слова. А как обстоят дела на самом деле, мы не знаем. Может, у тебя имеется какой-то способ доказать, что твоя способность работает именно так, а не иначе?

— Доказательств нет, — пожал Жак плечами, резко помрачнев. — Вам придется мне довериться.

Довериться? Отвратительное слово, плохо вписывавшееся в некропольскую бытность.

Придется за ним понаблюдать. За ним в отличие от Вэйсса никто не стоит. Никто его не хватится. Поэтому, если заметим, что он ведет себя странно...

...сразу убьем.