Блудная дочь

Утро в сталинке Саши окончательно вступило в свои права, бесцеремонно заливая пустые комнаты беспощадным солнечным светом. Для Ульяны этот свет был почти физически болезненным. Она лежала на матрасе, глядя в высокий потолок с остатками лепнины, и чувствовала себя так, будто по ней проехал тот самый «рафик», на котором пацаны привезли краску.

Каждое микродвижение отзывалось в теле глухим эхом. Мышцы пресса, бёдер, спины — всё, что вчера так яростно откликалось на движения Турбо, теперь пребывало в состоянии шока. Она попыталась перевернуться на бок, и из груди невольно вырвался сдавленный стон.

Валера, который в этот момент натягивал джинсы, мгновенно обернулся. Он замер, глядя на неё, и в его взгляде смешалось всё: дикая, собственническая гордость самца, который только что закрепил право на лучшую женщину в мире, и внезапная, колючая тень вины. Он видел багровые следы на её плечах, видел, как дрожат её пальцы, когда она пытается подтянуть к себе простыню.

— Ну ты чего, Суворова? — Турбо подошёл и сел на край матраса. Его голый торс в лучах солнца казался отлитым из бронзы, чистая кожа без единой наколки лоснилась здоровьем. — Совсем я тебя приложил, да?

Он протянул руку и осторожно провёл по её рыжим волосам, за ухо, спускаясь к шее. Ульяна вздрогнула от этого прикосновения — кожа была настолько чувствительной, что даже лёгкое движение воздуха казалось чрезмерным.

— Я ходить не могу, Валер, — прошептала она, и её голос прозвучал как надтреснутое стекло. — Ты меня просто уничтожил.

Турбо вдруг хмыкнул, и на его лице проступила та самая наглая, пацанская ухмылка.

— Зато теперь все будут знать, чья ты, — он склонился ниже, обдавая её запахом своего пота и утренней свежести. — Видела бы ты себя сейчас. Ты же вся светишься. Хоть и стонать уже сил нет, а глаза... глаза всё равно медные.

Он легонько щёлкнул её по носу, но тут же его лицо посерьёзнело. Он увидел, как она закусила губу, пытаясь сдержать слёзы от резкой боли внизу живота.

— Прости, — вдруг тихо сказал он, и эта искренность в его голосе ударила сильнее любого удара. — Переборщил я. Просто как увидел тебя... сорвало резьбу. Ты же понимаешь, что ты со мной делаешь? Я за всю жизнь так не терялся.

Он помог ей сесть, поддерживая за спину. Ульяна чувствовала его тепло и ту силу, которая в любую секунду могла снова превратиться в разрушительный пожар.

— Тебе домой надо, — сказал Турбо, отводя взгляд. — Вова вчера спрашивал, где ты. Сказал, отец с ума сходит. Ты же у них месяц назад была последний раз, когда только приехала.

— Месяц... — Ульяна закрыла глаза. Действительно. Весь июнь пролетел как в лихорадке: квартира на Меховушке, приезд Саши, «Универсам», драки, взгляды Турбо... Жизнь в доме родителей казалась чем-то из прошлой эры. — Отец думает, что я просто на практике в местном отделе. Он ещё не знает, Валер. Не знает, что я отчислилась. Что я больше не буду майором Суворовой.

— Ну, сегодня узнает, — философски заметил Турбо. — Зима сказал, что Диляра тебе звонила, пирогов напекла. Собирайся, рыжая. Я тебя до угла довезу, дальше сама. Нельзя, чтобы отец меня сейчас увидел. Я же по челюсти получу раньше, чем «здрасьте» скажу.

Сборы заняли целую вечность. Саша, которая уже успела выпить литр кофе и переругаться с Зимой из-за какой-то мелочи, влетела в спальню с охапкой одежды.

— Так, пострадавшие от большой любви, подъём! — Саша бросила на матрас чистые джинсы Ульяны и её любимую зелёную блузку. — Улька, выглядишь — атас. Если отец тебя в таком виде увидит, он решит, что тебя пытали в застенках гестапо. Тональник на полку положила, замазывай шею. Там такой засос, что его из космоса видно.

— Саш, я не могу... — Ульяна попыталась встать, и её ноги подкосились. Турбо подхватил её под локоть, не давая упасть.

— Можешь, дорогая, можешь, — Саша подошла ближе, её каштановые волосы были стянуты в тугой хвост, а взгляд был острым, как бритва. — Ты Суворова. Ты вчера на подоконнике выжила, значит, и встречу с папашей переживёшь. Давай, собирайся. Мы с Зимой сейчас поедем за линолеумом, а Валерка тебя подбросит.

Когда они вышли из дома, Казань встретила их душным, пыльным зноем. «Рафик» Зимы стоял во дворе, и Вахит, опершись о капот, курил, хмуро глядя на Турбо. Между друзьями висело тяжёлое молчание. Зима видел, как Валера придерживает Ульяну, как он смотрит на неё — не как на «пацанскую сестру», а как на свою жизнь.

Турбо усадил Ульяну на переднее сиденье своей «девятки» с такой осторожностью, будто она была сделана из хрусталя.

— До вечера, — коротко бросил он ей, когда они остановились в двух кварталах от дома её родителей. — Я буду ждать на коробке. Если что... если отец начнёт орать — просто уходи. Приезжай в сталинку. Поняла?

Ульяна кивнула. Она смотрела на его руки на руле и не хотела выходить. Ей казалось, что как только она закроет дверь машины, эта магия исчезнет, и она снова станет «правильной дочкой», которая должна оправдывать чьи-то ожидания.

Дорога до крыльца родного дома заняла бесконечность. Каждый шаг отдавался пульсацией в бёдрах. Ульяна поправила воротник блузки, надеясь, что слой пудры достаточно плотный. Она толкнула калитку.

Запахло домом. Тем самым уютом, который она пыталась забыть: жасмином, свежескошенной травой и ароматом Диляриной выпечки.

— Уля! — Диляра выбежала из-за дома, вытирая руки о передник. — Доченька! Ну наконец-то! Мы уж не знали, что и думать. Вова говорит — занята, на службе завалы, а отец места себе не находит!

Диляра подбежала и крепко обняла её. Ульяна невольно шикнула от боли — мышцы груди отозвались протестом.

— Ой, ты чего? Заболела? Бледная какая-то... — Диляра отстранилась, внимательно вглядываясь в лицо падчерицы. Для Ульяны Диляра давно стала мамой, единственной, кто мог пожалеть без лишних вопросов. — Идём в дом, скорее. Отец в кабинете, газеты читает.

Внутри дом казался застывшим во времени. Массивный дубовый стол, книжные шкафы до потолка — всё это было миром её отца, миром порядка и интеллигентности.

— Папа? — Ульяна зашла в кабинет.

Отец, Кирилл Иванович, поднял голову от газеты. Его очки в тонкой оправе блеснули на солнце. Он выглядел постаревшим за этот месяц. Седины в волосах стало больше, а морщины у глаз углубились.

— Ульяна, — он встал, медленно откладывая газету. — Живая. Слава богу. Мы уж думали, ты совсем про нас забыла в своей Москве... или где ты там пропадаешь целыми сутками?

Он подошёл и поцеловал её в лоб. Ульяна почувствовала укол совести. Она лгала им. Лгала каждый день.

— Садись, — отец указал на кресло. — Рассказывай. Как практика? Майор твой, Куприянов, звонил неделю назад. Спрашивал, когда ты вернёшься. Говорил, что ты документы какие-то не подписала перед отъездом.

Ульяна почувствовала, как сердце пропустило удар. Куприянов. Это имя сейчас звучало как угроза из другой галактики.

— Пап... — она сглотнула, чувствуя, как во рту пересохло. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Я не вернусь в Москву. И в МВД я больше не служу.

В кабинете повисла мертвая тишина. Слышно было только, как на кухне Диляра гремит тарелками. Отец медленно снял очки и начал протирать их платком. Это был плохой знак.

— Повтори, — негромко сказал он.

— Я отчислилась. Месяц назад. Я остаюсь в Казани.

— И чем же ты занимаешься этот месяц? — голос отца стал ледяным. — Живёшь на Меховушке с какой-то девицей из Москвы? Вова говорит, она из «ваших». Но я вижу, Ульяна. Я вижу, какая ты пришла.

Он подошёл к ней вплотную. Его взгляд, опытный и проницательный, скользнул по её шее, где воротник блузки немного съехал в сторону.

— Ты связалась с ними, да? С этими животными с улицы? С этими «универсамовскими» выродками, которых твой брат называет друзьями?

— Они не выродки, пап! — Ульяна вскочила, забыв о боли в ногах. — Они люди! У них есть кодекс, у них есть...

— Кодекс?! — отец сорвался на крик, ударив ладонью по столу так, что подпрыгнула чернильница. — Убийцы и грабители теперь имеют кодекс? Ты, дочь офицера, отличница академии, променяла своё будущее на подстилку для бандита? Думаешь, я не вижу? У тебя на лице написано, где ты была ночью!

В дверях кабинета появилась Диляра, её лицо было белым от страха.

— Кирилл, ну что ты такое говоришь! Ульяна, деточка, скажи ему, что это не так...

— Это так, мама! — Ульяна повернулась к ней, и слёзы всё-таки брызнули из глаз. — Это так! Я люблю его! И я не хочу больше притворяться! Мне плевать на погоны, мне плевать на Москву! Здесь я чувствую себя живой!

Отец замер. Его лицо побагровело. Он указал рукой на дверь.

— Вон, — прохрипел он. — Уходи. Если ты выбрала этот асфальт, если ты выбрала быть... с ними... то в этом доме тебе места нет. У меня больше нет дочери. Есть только позор.

— Кирилл! — Диляра вскрикнула, закрывая рот руками.

Ульяна посмотрела на отца. Она ждала боли, ждала краха, но почувствовала только странную, ледяную пустоту. Осада была снята. Маски сброшены.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Я уйду.

Она развернулась и пошла к выходу. Ноги слушались плохо, каждый шаг был пыткой, но она шла с гордо поднятой головой. На пороге она столкнулась с Маратом. Тот стоял, прислонившись к косяку, и всё слышал. Его взгляд был странным — смесь сочувствия и какого-то нового уважения.

— Уль... — он попытался её остановить.

— Не надо, Марат. Иди к отцу. Ему сейчас нужнее.

Она вышла из дом. Солнце Казани жарило вовсю. Ульяна шла по улице, не разбирая дороги. Она была одна. Без семьи, без дома, с горящим телом и рыжими волосами, которые развевались на ветру. Она знала только одно: где-то там, в сталинке, её ждёт Саша. А на «коробке» — Валера. И это теперь была её единственная реальность.

Гнилое лето 89-го года официально закончилось в их жизни. Началась война. И Ульяна Суворова только что приняла первый бой.