Кровь,асфальт и битое стекло

Сталинка Суворовых на центральной улице Казани всегда была образцом благополучия: высокие лепные потолки, дубовый паркет, который Диляра натирала до блеска, и тяжёлые бархатные шторы, отсекавшие шум внешнего мира. Но сегодня этот мир, пахнущий гарью и дешёвым табаком, ворвался внутрь, выламывая двери и круша семейные иконы.

Когда входная дверь за Ульяной захлопнулась с пронзительным звоном стекольной вставки, в прихожей повисла такая тишина, что было слышно, как на кухне тикают старые немецкие часы. Кирилл Суворов стоял посреди кабинета, тяжело дыша, его руки всё ещё дрожали от ярости, а лицо приобрело нездоровый землистый оттенок.

Вова и Марат стояли в дверном проёме, оцепенев. Вова, который видел смерть в Афгане и кровь на улицах Казани, сейчас чувствовал себя беспомощным мальчишкой. Его охватила лютая, ледяная ненависть к отцу. Как он мог? Ульяна — его плоть и кровь, его гордость, его «рыжая медь». Выставить её на улицу, как бродячую собаку, просто за то, что она выбрала жизнь, а не сухие параграфы устава?

— Папа, ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал? — голос Вовы был тихим, но в нём звенела сталь, от которой у врагов «Универсама» подкашивались ноги. — Ты её выгнал. Свою дочь. Единственную, кто тебя по-настоящему любил вопреки всему.

Кирилл Суворов медленно повернулся к сыновьям. В его взгляде больше не было любви — только выжженная пустыня и горечь разочарования.

— Дочь? — он горько усмехнулся, поправляя дрожащими пальцами очки. — У меня нет дочери. У меня есть позор. И вы двое... вы не лучше. Думаете, я не знаю, чем вы дышите на своих «коробках»? Думаете, я слепой?

Марат шагнул вперёд, его лицо было искажено болью. Ульяна всегда была для него не просто сестрой, а защитой, оазисом тепла в этом жестоком городе.

— Пап, остынь, — прошептал Марат. — Она же девочка. Ей же некуда идти...

— Молчать! — рявкнул отец, и Диляра на кухне снова вскрикнула. — Вы оба слушайте меня внимательно. Я терпел этот ваш «асфальт» только из жалости. Тебя, Владимир... — он ткнул пальцем в сторону старшего сына, — я терплю в этом доме только из памяти о твоей матери, об Оксане. Чтобы она там, на небесах, не видела, во что превратился её первенец. Только ради её светлого имени ты ещё не на улице.

Вова пошатнулся, будто получил пулю в грудь. Это было самое грязное, самое подлое, что отец мог сказать. Память о покойной матери была для Адидаса святыней, а отец сейчас использовал её как хлыст.

— А тебя, Марат, — Кирилл перевёл тяжёлый взгляд на младшего, — я не гоню только потому, что ты — сын Диляры. Общий сын. Я не хочу разбивать сердце женщине, которая заменила твоим старшим мать. Но не обольщайся. Ты идёшь по их стопам, и скоро я вычеркну и тебя.

В прихожей стало невыносимо тесно. Это откровение ударило по братьям сильнее любого кастета. Они стояли, оплёванные собственным отцом в их же родовом гнезде. Вова посмотрел на Марата — тот был на грани слёз, его подростковая психика едва выдерживала этот пресс.

— Пошли, Марат, — глухо сказал Вова. — Нам здесь больше нечего делать.

Они вышли из квартиры, даже не взяв курток. На улице зной сменился душным затишьем перед новой бурей.

Тем временем Ульяна шла по улице, прижимая локоть к животу. Сначала это была просто тупая ломота — последствие безумной ночи и резких движений. Но с каждым шагом боль становилась острее, превращаясь в пульсирующее лезвие, которое проворачивалось где-то глубоко внутри.

«Только бы дойти... только бы до сталинки...» — пульсировало в голове.

Она свернула в сторону набережной, туда, где за каштанами прятался их новый дом. Мир вокруг начал расплываться. Лица прохожих превращались в серые пятна, шум трамваев казался далёким гулом. Живот скрутило такой судорогой, что Ульяна была вынуждена остановиться, оперевшись о кирпичную стену старого здания.

— Уля? Уля, господи!

Она услышала визг тормозов. Знакомая синяя «девятка» Зимы замерла у обочины. Вахит выскочил из машины, его лицо было перекошено от тревоги. Он подхватил её под руки как раз в тот момент, когда её колени окончательно подогнулись.

— Что случилось? Отец? — Зима быстро оглядывал её, ища следы побоев.

— Живот... Вахит, очень больно... — прошептала она, теряя сознание от резкого спазма.

Зима, не раздумывая, подхватил её на руки и уложил на заднее сиденье «девятки». Он гнал к сталинке Саши так, будто за ним гнались все менты Татарии.

Саша открыла дверь, едва услышав бешеный стук. Увидев бледную, как мел, Ульяну на руках у Зимы, она мгновенно отбросила свой обычный цинизм.

— В спальню её! Быстро! — скомандовала она. — Зима, на кухню, грей воду. И не смей заходить, пока не позову.

Когда Зима вышел, Саша осторожно раздела подругу. Увидев следы ночи с Турбо — багровые пятна на бёдрах и груди — она только тяжело вздохнула.

— Ох, Валерка... дурак ты стоеросовый, — прошептала она, прикладывая к животу Ульяны тёплое полотенце. — Сжёг девку.

Ульяна пришла в себя спустя час. Боль немного отступила, сменившись изматывающей слабостью. Она лежала в отдельной комнате, которую Саша уже успела объявить «территорией Ульяны». Здесь пахло не извёсткой, а лавандой и новыми обоями.

— Саш... — позвала она.

Саша сидела рядом в кресле, её каштановые волосы были растрёпаны, а в руках дымилась сигарета.

— Здесь ты, здесь. Всё, Улька. Осада снята. Квартира на Меховушке больше не нужна. Ты остаёшься здесь. Со мной.

— Отец отрёкся от меня, — тихо сказала Ульяна, глядя в окно на закат над Волгой. — У него больше нет дочери.

— Ну и хрен с ним, — жёстко ответила Саша. — У тебя теперь есть мы. И есть этот балбес Турбо, который, я уверена, уже рвёт и мечет на базе, если Зима ему хоть слово шепнул.

В этот момент в прихожей послышался шум. Громкий топот, голос Зимы, пытающегося кого-то удержать, и яростный рык, который нельзя было спутать ни с чем.

— Где она?! Уля!

Дверь в спальню распахнулась. Турбо влетел внутрь, он был весь в пыли, костяшки пальцев разбиты в кровь — видимо, сорвал злость на мешке в спортзале. Увидев Ульяну, бледную и слабую под простынёй, он замер. Его плечи опустились, а в глазах отразилась такая мука, какой он не показывал никогда в жизни.

Он подошёл к кровати и опустился на колени, не обращая внимания на Сашу. Его огромная рука, чистая от татуировок, но тяжёлая от опыта, накрыла её ладонь.

— Прости меня, — прохрипел он. — Это я виноват. Это всё из-за меня. Твой отец... я его убью, Уля.

— Не надо, Валер, — Ульяна слабо улыбнулась, проводя пальцами по его щеке. — Он уже мёртв. Для меня.

Турбо прижался лбом к её руке. В этот момент в дверях появились Вова и Марат. Они стояли молча, глядя на эту сцену. Вова подошёл к Турбо и, вопреки всем ожиданиям, не ударил его. Он просто положил руку ему на плечо.

— Береги её, Валера, — глухо сказал Адидас. — Потому что кроме нас у неё больше никого не осталось. И у нас, кроме неё — тоже.

Над Волгой опускалась ночь. В огромной сталинке у реки, ставшей последним убежищем для тех, кого отринул «правильный» мир, зажигались огни. В свою силу вступал июль — самое пекло казанского лета. И в этом доме, среди запаха лаванды и асфальта, рождалось что-то такое, что было сильнее крови и страшнее самой смерти.