Ртуть и пламя

Ночь в новой сталинке Саши была наполнена странными, гулкими звуками. Огромные пустые комнаты резонировали от каждого шороха, а далёкий гул грузовиков с берега Волги проникал сквозь распахнутые окна, смешиваясь с запахом старой извёстки и дорогих Сашиных сигарет. Они сидели прямо на полу в центре бывшей гостиной, постелив два старых ватных одеяла, которые пацаны Зимы не успели выкинуть. Между ними стояла початая бутылка венгерского вермута, пара гранёных стаканов и тарелка с нарезанным лимоном, щедро посыпанным сахаром.

Саша сидела, скрестив свои длинные ноги, окутанная облаком каштановых волос, которые в неверном свете единственной работающей лампочки казались почти чёрными. На ней была шёлковая ночная сорочка на тонких лямках — вызывающая, почти прозрачная, совершенно неуместная в этих обшарпанных стенах. Но Саша всегда была неуместной, и в этом была её главная сила.

Ульяна полулежала напротив, прислонившись спиной к холодной стене. Её рыжие волосы разметались по плечам, а взгляд был прикован к тёмному прямоугольнику окна, за которым мерцал Средний Кабан.

— Слушай, Суворова, — Саша лениво покрутила стакан, наблюдая, как золотистая жидкость стекает по стенкам. — Мы тут с тобой весь день пацанов строили, хату вычищали, Зиму твоего чуть до инфаркта моей косухой не довели... Но я же вижу. У тебя в башке не ремонт. У тебя там — пожар в борделе во время наводнения.

Ульяна вздрогнула, вырываясь из оцепенения. Она отпила вермут, чувствуя, как приторная сладость обжигает горло.

— О чём ты, Саш? Просто устала. Этот город... он выматывает.

— Не пизди мне, Улька, — Саша подала вперёд, и её каштановые пряди упали на лицо. — Я тебя насквозь вижу. Ты когда этого Турбо видишь, у тебя зрачки расширяются так, будто ты под «винтом». И он такой же. Стоит, бычится, костяшки ломает, а сам на твои ноги пялится так, будто хочет их перекусить. Вы же друг друга сожрёте и не подавитесь.

Ульяна горько усмехнулась, проводя пальцем по ободку стакана.

— Он меня ненавидит, Саш. Для него я — личный враг. Символ всего, что он хочет уничтожить. Какая там страсть? Там только желание сломать.

— Ой, бля-я-я, — Саша закатила глаза и театрально откинулась назад. — Ты мне ещё про «чистоту понятий» расскажи. Я тебе уже говорила: ненависть — это самый лучший афродизиак. Это чистая энергия, без соплей и обещаний. Ты мне лучше вот что скажи, по-честному, как в Москве на первом курсе... У тебя когда последний раз секс был?

Ульяна замерла. Вопрос ударил под дых. Она начала лихорадочно вспоминать даты, лица, серые московские утра. Москва... Куприянов... Скомканные простыни в общаге...

— Ну? — поторопила Саша, хитро прищурившись. — Что, так давно, что календарь сменился?

— Полтора месяца назад, — выдохнула Ульяна, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Ещё в Москве. Перед самым отъездом. С одним курсантом из старшей группы... Всё было быстро, сухо и как-то... по-деловому. Я тогда уже знала, что уезжаю.

Саша замерла со стаканом у губ. Её глаза округлились, а челюсть буквально отвисла.

— Сколько?! — заорала она на всю пустую квартиру, так что эхо трижды вернулось из коридора. — Полтора месяца?! Суворова, ты ебанулась? У тебя там что, паутиной всё зарасти должно? Ты же рыжая, у тебя в жилах ртуть течь должна, а не кефир!

— Саш, тише ты... — Ульяна испуганно оглянулась на дверь, будто Зима или Вова могли подслушивать под окнами сталинки.

— Да похуй мне на «тише»! — Саша вскочила на колени, активно жестикулируя. — Я в ахуе, Уля! Полтора месяца воздержания для такой бабы, как ты — это же преступление против природы. Ты же сейчас как пороховая бочка. Один чирк спичкой — и Казань накроет медным тазом. Тебе самой-то... не хочется? Не зудит нигде?

Ульяна закрыла глаза, и перед внутренним взором мгновенно возник образ: Турбо на балконе, его мозолистые руки, запах табака и пота, его хриплое «Суворова...». Она вспомнила, как его костяшки замерли у её виска, и как воздух дрожал между ними.

— Хочется, — прошептала она так тихо, что Саша едва расслышала. — До судорог хочется, Саш. До тошноты. Но не просто «кого-то». А именно чтобы меня... чтобы меня взяли так, будто убить хотят. Чтобы все эти правила, все эти погоны, вся эта московская гниль вылетела из головы.

Саша довольно оскалилась, её каштановые волосы качнулись в такт движению. Она снова села рядом и приобняла подругу за плечи.

— Вот! Вот это я понимаю — разговор! А Турбо твой — идеальный кандидат на роль палача. Он же дикий, Уль. В нём этой пацанской дури столько, что на танковую дивизию хватит. И он на тебя голодный, как волк в феврале.

— Он не притронется ко мне, — Ульяна покачала рыжей головой. — Вова запретил. Для Турбо приказ Адидаса выше любых желаний. Он будет стоять рядом, исходить желчью, ненавидеть меня, но не сделает шага.

— А ты на что? — Саша хитро подмигнула. — Ты же женщина, Суворова. Ты медь. Ты пламя. Ты можешь сделать так, что он забудет и про Вову, и про «Универсам», и про свою фамилию. Мужики — они же как собаки Павлова: покажи им кость, помани за угол — и всё, слюна потекла, мозг отключился.

Ульяна посмотрела на свои руки. Они слегка дрожали. Приволжский район за окном казался огромным спящим зверем. Берег Волги, который принадлежал её братьям, теперь ощущался как декорация для чего-то неизбежного и очень опасного.

— Я боюсь, что если это случится... — Ульяна запнулась. — Если я его спровоцирую, пути назад не будет. Это разрушит всё. Вова не простит, пацаны не поймут. Это будет война внутри семьи.

— А ты не думай о войне, — Саша притянула её к себе и заставила выпить остатки вермута. — Думай о том, как твои стоны будут отражаться от этих сталинских потолков. Жизнь одна, Уля. И она здесь, в Казани, короткая. Сегодня ты королева, а завтра — асфальт. Так что бери своё, пока руки не отсохли.

Они просидели так до самого рассвета, обсуждая московские сплетни, ремонт, Зиму и то, как каштановая сталь Саши будет уживаться с рыжей медью Ульяны в этом суровом городе. Саша рассказывала, как собирается перекрасить стены в спальне в кроваво-красный, а Ульяна слушала, чувствуя, как внутри неё, глубоко под кожей, начинает пульсировать та самая ртуть, о которой говорила подруга.

Когда первые лучи солнца коснулись верхушек каштанов, Ульяна подошла к окну. Она знала, что где-то там, на базе «Универсама», Турбо уже проснулся. Она знала, что он будет курить свою «Приму», глядя на её зачётку, и ненавидеть каждый свой вздох.

И в этот момент она впервые не почувствовала страха. Только жгучее, порочное любопытство: насколько громко она будет стонать, когда ненависть Валеры Турбо наконец-то превратится в огонь, способный испепелить их обоих?

Гнилое лето продолжалось. Но теперь оно пахло не только пеплом, но и предчувствием шторма, который смоет все преграды. Ульяна Суворова вернулась. И на этот раз она не собиралась отступать.

______________________________________

Как вы думаете, что будет дальше?