Ледяная медь и старый Кабан

Казань просыпалась неохотно. Тяжёлое, липкое марево висело над Приволжским районом, превращая воздух в густой сироп, в котором вязли звуки далёких трамваев и крики чаек над Кабаном. В квартире на Меховушке стоял стойкий запах перегара, крепкого табака и «Магната» — Сашиных любимых духов, которые, казалось, въелись в сами стены, вытесняя затхлый дух холостяцкого жилья.

Ульяна открыла глаза и тут же зажмурилась от резкого солнечного луча, который бесцеремонно ворвался в комнату, подсвечивая каждую пылинку в воздухе. Голова гудела, напоминая о вчерашнем коньяке в «Речном», но это была приятная тяжесть — тяжесть жизни, а не того свинцового оцепенения, в котором она пребывала последние недели. Она повернула голову и увидела Сашу. Та спала на разложенном кресле, раскинув свои бесконечные ноги, окутанная облаком густых каштановых волос, которые в утреннем свете отливали тёмным шоколадом.

Саша даже во сне выглядела как вызов. На ней была только растянутая мужская футболка, которую она, видимо, нашла в шкафу Вовы, но на ней она смотрелась как наряд от кутюр.

— Саш... — прохрипела Ульяна, садясь на кровати. — Сашка, вставай. Нас сегодня Зима ждёт у твоей новой сталинки. Пацаны должны хлам выносить.

Саша невнятно промычала что-то про «ебаный совок» и «холодное пиво», но через минуту уже сидела, потирая лицо ладонями. Она встряхнула головой, и её каштановые пряди рассыпались по плечам.

— Улька, если я сейчас не выпью чего-нибудь ледяного, я превращусь в памятник Ленину на площади, — Саша со стоном поднялась. — Но, сука, какой вечер был! Видала, как тот лысый уёбок из залётных летел? Турбо твой — просто зверь. Но тупой. Слишком много в нём этой первобытной агрессии, которую он не знает, куда приткнуть.

Ульяна встала, чувствуя холод пола босыми ногами. Она подошла к зеркалу. Рыжие волосы, взлохмаченные после сна, горели медью. Кожаная юбка и шифоновая блузка валялись на стуле — вчерашние доспехи её маленькой победы.

— Он меня ненавидит, Саш, — тихо сказала Ульяна, глядя на своё отражение. — Ты видела его взгляд? В нём нет ничего, кроме желания меня уничтожить. Размозжить, как ту грушу на базе. Это не просто вражда группировок. Это что-то личное, гнилое. Он видит во мне всё то, что презирает: закон, Москву, силу, которую он не может контролировать. Он меня искренне, до зубовного скрежета ненавидит.

Саша остановилась в дверях, опёршись о косяк. Она усмехнулась — той самой опытной, порочной улыбкой, от которой у московских мажоров подкашивались ноги. Она подошла к подруге, положила руку ей на плечо, создавая идеальный контраст: каштановый шёлк Сашиных волос и медный пожар Ульяны.

— Дура ты, Улька, хоть и отличница, — Саша легонько щёлкнула её по носу. — Запомни одну простую истину, которую не преподают в вашей ментовской академии. Чем сильнее мужик бабу ненавидит, тем громче она у него в постели стонет.

Ульяна вспыхнула, и её лицо стало почти одного цвета с волосами.

— Саш! Что за бред ты несешь? Это Турбо. Он отбитый наглухо. У него понятия, у него Лиля эта... прозрачная.

— Да в пизду Лилю! — Саша махнула рукой и пошла на кухню. — Лиля — это для него икона, на которую он молится, чтобы не чувствовать себя говном. А ты — это его истинная природа. Ты — его зеркало. Он видит в тебе ту же ярость, ту же медь, ту же жажду жизни, которую он в себе давит. Он хочет тебя не потому, что ты красивая — а ты, сука, чертовски красивая в этом наряде, — а потому, что только через тебя он может почувствовать, что он ещё живой, а не просто кусок мяса в трениках.

Они пили крепкий, почти чёрный чай на крохотной кухне. Ульяна слушала Сашу и понимала, что та, при всей своей матерщине и цинизме, бьёт точно в цель. Москва сделала их обеих циничными, но Саша научилась этим цинизмом пользоваться как щитом, а Ульяна всё ещё пыталась спрятаться за остатками морали.

— Ладно, философ с каштановой гривой, — улыбнулась Ульяна. — Собирайся. Нам нужно в твою новую крепость. Приволжский район ждать не будет.

Они вышли на улицу. Сегодня Ульяна надела джинсовые шорты и простую майку, но её походка изменилась. В ней появилась та самая уверенность, которую вчера вернула ей Саша. Медь волос была затянута в высокий хвост, открывая длинную шею.

У сталинки на окраине Приволжского, почти у самого берега Среднего Кабана, уже стоял «Рафик» и пара пацанов из «Универсама». Зима стоял, прислонившись к капоту, и курил, щурясь от солнца. Рядом с ним, хмурый как туча, стоял Турбо. Его джинсовка была заляпана какой-то известью, а глаза под козырьком кепки казались двумя чёрными дырами.

— О, десант прибыл! — Зима отлепился от машины, и его лицо заметно посветлело при виде Саши. — Мы уж думали, вы после вчерашнего до вечера дрыхнуть будете.

— Мечтай, Вахит, — Саша подошла к нему вплотную, обдавая ароматом своих духов. — Мы, москвички, народ закалённый. У нас похмелье — это просто повод выпить больше кофе. Ну что, бойцы, готовы к трудовому подвигу?

Турбо даже не посмотрел на Сашу. Его взгляд был прикован к Ульяне. Он медленно окинул её фигуру взглядом — от голых колен до рыжего хвоста. В его глазах не было вчерашнего бешенства, в них была какая-то глухая, тягучая тоска, смешанная с яростью.

— Чё пришла, Суворова? — хрипло спросил он. — Командовать будешь? Или зачёты принимать по выносу мебели?

— Буду смотреть, как ты работаешь, Валера, — спокойно ответила Ульяна, проходя мимо него в подъезд. — Говорят, труд облагораживает даже самых безнадёжных.

Внутри квартиры кипела работа. Пацаны-скорлупа под присмотром Зимы таскали тяжеленные шкафы, пропахшие нафталином и старостью. Пыль стояла столбом. Саша бегала из комнаты в комнату, раздавая указания направо и налево, не забывая обильно пересыпать свою речь отборным московским матом.

— Слышь, ты, каланча! — прикрикнула она на одного из пацанов. — Этот диван не на помойку, а к чёрту на кулички! Осторожнее, блять, там пружины торчат, ещё жопу себе проткнёшь, кто тебя потом лечить будет? Зима, приструни своих орлов, они мне так все косяки переломают!

Вахит только посмеивался, глядя на это буйство энергии. Было видно, что Саша ему нравится всё больше — её каштановая шевелюра, вечно растрепанная, её смелые шутки, её полное отсутствие страха перед их иерархией.

Ульяна осталась в большой комнате, пытаясь отодрать старые обои. Они уходили слоями, обнажая серую советскую штукатурку. В какой-то момент она почувствовала, что в комнате не одна.

Турбо зашёл с тяжёлой тумбой в руках. Он с грохотом поставил её посреди комнаты и вытер пот со лба тыльной стороной ладони.

— Тяжёлая? — спросила Ульяна, не оборачиваясь.

— Твоё какое дело? — огрызнулся он. — Иди вон, подруге своей помогай матом крыть. У неё это хорошо получается.

Ульяна повернулась к нему. В полумраке комнаты, сквозь лучи пыльного света, он казался каким-то инородным элементом. Сильный, жилистый, абсолютно неприкаянный.

— Знаешь, Валера, — она подошла к нему ближе. — Ты вчера в «Речном»... спасибо. За то, что вписался. Хоть ты и говоришь, что это из-за района.

Турбо резко сократил расстояние между ними. Он схватил её за руку — не так больно, как в прошлый раз, но крепко. Его пальцы обожгли её кожу.

— Не смей мне говорить «спасибо», — прошипел он. — Я это сделал не для тебя. Я это сделал для Адидаса. Ты для меня как была ментовской подстилкой, так и осталась. Ты понимаешь, что ты рушишь всё? Марат на тебя смотрит как на икону, Зима из-за твоей подруги вообще берега попутал. Вы привезли сюда свою московскую заразу. Вы думаете, что мир — это дискотеки и коктейли? Нет, Уля. Мир — это асфальт. И он вас сожрёт.

Ульяна не отстранилась. Она смотрела прямо в его глаза, чувствуя его запах — едкий, мужской, опасный.

— Ты боишься, Валера, — прошептала она. — Ты до смерти боишься, что мы — настоящие. Что твоя «Лиля-икона» — это просто кукла, а я... я та, кто может заставить тебя чувствовать. Тебе проще ненавидеть меня, чем признать, что ты хочешь коснуться этих волос.

Она качнула головой, и рыжие пряди коснулись его куртки. Турбо замер. Его челюсть заходила желваками. В эту секунду в комнату влетела Саша.

— Так, голубки, кончаем ворковать! — гаркнула она. — Валерка, хватай тумбу и неси к выходу, нахуй! У нас тут график! Уля, пойдём на балкон, там Зима пиво притащил ледяное.

Турбо сорвался с места, подхватил тумбу так, будто она ничего не весила, и буквально вылетел из комнаты. Саша посмотрела ему вслед, потом на Ульяну.

— Ну чё? — Саша подмигнула. — Искра пробежала? Я видела, как он на тебя смотрел. Суворова, ты его до инфаркта доведешь. У него же в голове сейчас короткое замыкание между «понятиями» и стояком.

— Заткнись, Саш, — Ульяна рассмеялась, выходя на балкон.

Вид с балкона сталинки был потрясающим. Весь берег Волги, принадлежащий «Универсаму», лежал как на ладони. Огромная река несла свои воды, равнодушная к людским страстям. Озеро Кабан поблёскивало внизу, отражая небо.

Зима открыл бутылку пива зубами и протянул Саше.

— Слушай, Саш, — сказал он, глядя на реку. — Ты реально тут хочешь осесть? В этой дыре? После Москвы?

Саша сделала большой глоток, зажмурившись от удовольствия. Её каштановые волосы развевались на ветру.

— Казань — не дыра, Вахит. Казань — это поле боя. А я люблю воевать. К тому же, здесь у меня есть вы. И Уля. И эта квартира с потолками, в которые можно стрелять из шампанского.

Весь день прошёл в трудах. К вечеру квартира была пуста и гулка. Пацаны уехали, оставив девушек одних в их новой цитадели. Саша сидела на полу в центре пустой залы, окружённая баулами.

— Ну что, Суворова? — она посмотрела на Ульяну. — Начало положено. Завтра покупаем мебель. Хочу кровать такую, чтобы в ней можно было заблудиться. И зеркала. Много зеркал.

Ульяна подошла к окну. Синие сумерки окутывали город. Она думала о словах Саши. «Чем сильнее ненавидит, тем громче стонет». Это звучало как приговор. Она посмотрела на свои руки, которые всё ещё помнили хватку Турбо.

Гнилое лето в Казани входило в свою самую жаркую фазу. Приволжский район, зажатый между Волгой и Кабаном, казался сейчас единственным местом на земле, где время имело значение. Ульяна чувствовала, как внутри неё, под пеплом Москвы, начинает прорастать что-то новое — дикое, рыжее, не знающее страха. Она больше не была ментом. Она была Суворовой. И эта фамилия в Казани скоро должна была зазвучать по-новому.

— Знаешь, Саш, — сказала Ульяна, не оборачиваясь. — Мне кажется, этот город нас либо примет, либо сожжёт.

— Значит, будем гореть красиво, нахуй! — отозвалась Саша, открывая очередную бутылку. — За нас, Улька! За рыжую медь и каштановую сталь!

В эту ночь Ульяне снова снился Турбо. Но на этот раз он не бил её. Он просто стоял в темноте и смотрел, как она распускает свои рыжие волосы, а его зачётка в его кармане медленно превращалась в пепел. И во сне ей не было страшно. Ей было жарко. Так жарко, как бывает только в Казани перед самой большой грозой в жизни.