Булгаков и перемячи

Переезд на конспиративную квартиру организовали быстро. Адидас понимал: «ДомБыт» — это не пацаны со двора, это звери, которые не побрезгуют ударить по семье. Пока ситуация не уляжется, Ульяне светиться на виду было нельзя. Самим парням опасность грозила в меньшей степени — они были в своей стихии, на своей территории, а вот «сестрёнка из Москвы» стала идеальной мишенью.

Везти её вызвался Зима. Вахит был, пожалуй, единственным в группировке, кто после вчерашнего инцидента сохранял относительный нейтралитет. Турбо же, после того как получил от Ульяны по лицу, пребывал в состоянии глухого бешенства. Он даже не посмотрел в её сторону, когда они выходили из подъезда — стоял в стороне, нервно курил и что-то тихо, но резко выговаривал Лиле. Лиля, его девушка, была под стать самому Валере: язвительная, с острым взглядом и дерзко вскинутым подбородком, она выделялась на фоне скромных казанских девчонок. Впрочем, несмотря на свой характер, Лиля знала границы — на «сборы» не лезла и лишних вопросов при пацанах не задавала, соблюдая негласный кодекс приличия.

— Садись давай, «академик», — Вахит распахнул перед Ульяной дверь старой «копейки».

Зима выглядел как типичный выходец из казанских низов: абсолютно лысая голова, в которой отражался свет уличных фонарей, и глубокие карие глаза, в которых, вопреки стереотипам, иногда проскальзывал живой интеллект.

Квартира оказалась небольшой «однушкой» в районе меховой фабрики. Запах пыли, старых газет и чего-то домашнего.

— Обживайся, — Вахит бросил ключи на тумбочку. — Вова сказал, из дома ни ногой. Еду я буду привозить.

Ульяна молча кивнула, выставляя на стол пакет, который успела собрать в спешке. Там, помимо сменной одежды, лежали свежеиспечённые перемячи — она приготовила их утром, пытаясь занять руки, чтобы не думать о Турбо и Москве. Аромат жареного теста и сочного мяса мгновенно заполнил тесную кухню.

Глаза Вахита расширились. Он замер, глядя на тарелку так, словно увидел сокровище нации.

— Это что... перемячи? — в его голосе послышалось неприкрытое благоговение. Несмотря на суровый вид, за любовь к этой выпечке Вахита в «Универсаме» по-доброму подкалывали.

— Да, бери, если хочешь, — Ульяна устало улыбнулась. — Я всё равно сейчас есть не могу.

Она ушла в комнату, чтобы разобрать сумку. Когда через десять минут она вернулась на кухню, чтобы поставить чайник, тарелка была пуста. Абсолютно. Вахит сидел на табуретке, вытирая пальцы салфеткой, и выглядел самым счастливым человеком в ТАССР.

— Ты их все съел? — Ульяна опешила. — Там же штук восемь было!

— Уля, это было преступно вкусно, — Вахит даже не смутился, лишь слегка замялся на звуке «р», но произнёс всё чётко. — Я за такие перемячи готов родину продать. Ладно, не родину, но «ДомБыт» точно.

Он поднялся и вдруг замер у подоконника, где Ульяна выложила свои вещи. Среди косметики и тетрадей лежала кассета без подписи и потрёпанный томик Булгакова.

— «Белая гвардия»? — Зима взял книгу в руки, осторожно листая страницы. — Неожиданно для МВД.

— Люблю за слог. И за то, как там описан крах привычного мира, — Ульяна облокотилась о дверной косяк. — Сейчас кажется очень актуальным. А ты откуда знаешь?

— Я, Уля, в школе не только окна бил, — Вахит усмехнулся, и в его глазах блеснул интерес. — У меня мать в библиотеке работала. Я там полжизни провёл. Книги — это единственное, что не врёт, в отличие от людей на улице. А на кассете что?

— «Машина времени». Запись восемьдесят седьмого года.

Вахит удивлённо приподнял бровь.

— Макаревич? «Разговор в поезде», «Флюгер»?

— И «Хрустальный город», — подхватила Ульяна. — Ты слушаешь такую музыку? Я думала, пацаны только под «Ласковый май» или дискотеку восьмидесятых прыгают.

— Пацаны — может быть. А я музыку чувствую, — Вахит подошёл к старому магнитофону «Весна», стоявшему на полке, и бережно вставил кассету. — В хорошем звуке есть порядок. Ритм. Как в строю, только без мордобоя.

Через минуту из хрипящих динамиков поплыли первые аккорды. Они сидели в полумраке кухни — лысый пацан с карими глазами, знающий толк в классике, и девушка, умеющая бить в челюсть, но читающая Булгакова.

— Знаешь, — Вахит посмотрел на неё через стол, — Турбо — он дурак. Вспыльчивый слишком. Он в тебе только врага видит, потому что дальше своего носа смотреть не привык. А я вижу, что ты наша. По духу наша, Суворова.

Ульяна впервые за долгое время почувствовала, что в этой холодной Казани у неё появился союзник. Не брат, который защищает по праву крови, а человек, который понимает вкус хорошей книги и правильного перемяча.

— Спасибо, Вахит.

— За перемячи спасибо, — он поднялся, собираясь уходить. — Завтра приеду, привезу тебе что-нибудь почитать. Есть у меня один самиздат... тебе понравится.

Он ушёл, оставив после себя запах бензина и странное чувство спокойствия. Ульяна закрыла дверь на все замки и вернулась к окну. Внизу, в темноте двора, она на секунду увидела знакомый силуэт «девятки» и огонёк сигареты. Ей на мгновение показалось, что это Турбо, но машина тут же сорвалась с места, скрываясь в лабиринте казанских хрущёвок.

Война продолжалась, но теперь в ней появились передышки.