Кровь на кухне

Вечер среды выдался душным. Дождь, обещавший пролиться над Казанью, так и замер в тяжёлых тучах, заставляя город задыхаться. Ульяна сидела на полу у открытого окна, пытаясь поймать хотя бы малейшее движение воздуха. На коленях у неё лежал тот самый потрёпанный Булгаков, но строчки плыли перед глазами. Мысли постоянно возвращались к Турбо. После того как она «втащила» ему в прихожей, в ней поселилось странное чувство: смесь триумфа и липкого ожидания расплаты. Она знала, что такие, как Валера, не прощают.

В дверь коротко, в три удара, постучали. Ульяна вздрогнула — этот ритм она уже выучила. Это был Вахит.

Когда она открыла, Зима выглядел не так, как обычно. Без куртки, в одной чёрной футболке, под которой перекатывались тугие мышцы, и с каким-то странным, почти заговорщицким блеском в глазах. В руках он держал свёрток, обёрнутый в старую газету.

— Жива, «академик»? — он зашёл, не дожидаясь приглашения, и по-хозяйски кинул свёрток на стол. — Принёс, что обещал. Только аккуратно. Если Вова увидит — по голове не погладит. Если Турбо увидит — сожжёт вместе с квартирой.

Ульяна развернула газету. Внутри была стопка пожелтевших листов, отпечатанных на машинке. Самиздат. Гумилёв.

— Вахит... — она осторожно коснулась бумаги. — Это же... за такое и присесть можно.

— А мы и так все под статьёй ходим, Уль, — Зима сел на табурет, наблюдая за её реакцией. — Кто-то за драки, кто-то за книги. Разница только в том, что за книги не стыдно.

— Слушай, за такие «подгоны» я тебя сейчас по-королевски кормить буду, — Ульяна усмехнулась, чувствуя, как отпускает напряжение. — Я там эчпочмаки забабахала, ещё тёплые. Мой руки, книголюб хренов.

Через десять минут кухня наполнилась запахом жареного теста, лука и горячего чая. Зима уплетал выпечку с таким видом, будто не ел неделю, а Ульяна, подперев голову рукой, наблюдала за ним.

— Вахит, а Турбо... — она замялась. — Он всегда такой... отбитый?

Зима проглотил кусок, вытер руки о полотенце и тяжело вздохнул.

— Валера — он сложный, Уль. Ты ж не знаешь ни хрена про него. Он с семнадцати лет один кукует. У него дома — пиздец полный, шаром покати. Пыль в палец толщиной, в холодильнике только мышь повесившаяся и початая бутылка водки. Женщины в доме не было со времён... ну, когда батя его мать зарезал. Тот сейчас на зоне чалится, а Валера один в этой конуре выживает. Отсюда и злоба эта. Он привык, что мир — это враждебная куча дерьма.

— Зарезал? — Ульяна почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Блядь... это же... теперь понятно, почему он на людей бросается. У него в башке только насилие как способ коммуникации.

— Именно, — кивнул Вахит. — Он застрял в этом. И Лиля эта его...

— Кстати, о Лиле, — Ульяна прикурила сигарету, пуская дым в потолок. — Она вообще кто? Дерзкая такая.

Зима поперхнулся чаем и странно посмотрел на Ульяну.

— Лиле семнадцать, Уль. Она несовершеннолетняя.

Ульяна замерла с сигаретой у рта. Её глаза округлились.

— Сколько?! Ей семнадцать, а ему двадцать два? И они... два года вместе? Погоди, это что, получается, он её в пятнадцать «зацепил»? Это же статья, Вахит! Педофилия чистой воды, если по закону.

— Да какой закон в Казани, Уля? — Вахит махнул рукой. — Но прикол в другом. Валера её за два года ни разу не трахнул. Даже не целовал толком, прикинь?

Ульяна подавилась дымом, закашлявшись до слёз.

— Да ты гонишь! Турбо? Который орёт на каждом углу про «своих девок»?

— Клянусь. Он её бережёт как какую-то икону. Видимо, после того, что батя с матерью сделал, у него перекос в башке. Для него Лиля — это что-то чистое, что нельзя пачкать. Она для него как собачка комнатная: крутится под ногами, он на неё орёт, срывается, за шкирку оттаскивает, но не трогает. А сам... ну, сам понимаешь. Любой мужик бы гулял. Он на стороне добирает всё, что ему нужно.

— Пиздец... — Ульяна покачала головой. — То есть он её типа «любит», но при этом ни во что не ставит и за спиной чпокает всё, что шевелится? Какая-то извращённая логика. Если девчонка твоя — она твоя. Ты её ценить должен, а не как декорацию держать.

— Вот и я ему про то же, — Зима помрачнел. — Я это не одобряю. Гнило это как-то. Лиля-то думает, что он благородный, ждёт её совершеннолетия, а он просто... ну, Валера. Он её за человека не считает. Так, аксессуар к джинсовке.

Они просидели так до двух часов ночи. Разговор от Турбо плавно перетёк на более интимные и странные темы. После пары чашек крепкого чая и общей атмосферы «вне закона» барьеры окончательно рухнули.

— Слушай, «академик», — Вахит хитро прищурился. — А в вашей Москве... там реально всё так, как рассказывают? Ну, про все эти извращения, половое разнообразие и прочее? У нас-то в Казани всё просто: либо ты, либо тебя. А там?

Ульяна усмехнулась, чувствуя, как алкоголь (Вахит всё-таки достал чекушку из заначки) приятно расслабляет тело.

— О, Вахит, ты даже не представляешь. В Академии нам на курсе судебной психиатрии такое читали... Про БДСМ слышал когда-нибудь? Когда людям нравится, когда их связывают, бьют?

Зима чуть со стула не упал.

— Бьют? Добровольно? Да ну нахер, Уль. Это ж клиника. У нас за такое сразу в дурку или на нож.

— А вот и нет. Для многих это способ почувствовать контроль или, наоборот, отдать его. После Москвы я... я много чего видела. И знаешь, иногда те, кто на людях кажутся самыми жёсткими и «правильными», в спальне просят, чтобы им надели ошейник.

— Бля, прикинь Турбо в ошейнике? — Вахит заржал в голос, хлопая себя по колену. — «Гав-гав, Лиля, неси тапки!».

Ульяна засмеялась вместе с ним, и этот смех был первым по-настоящему искренним звуком в этой квартире.

— Да уж, Валере бы не помешало, чтобы его кто-нибудь хорошенько отхлестал, — она вытерла слёзы. — Но если серьёзно, Вахит... почему он такой? Он ведь симпатичный парень, если бы не эта рожа кирпичом. А внутри — выжженное поле.

— Он боится, Уль. Боится, что если даст слабину, если позволит себе кого-то реально полюбить или подпустить близко, то станет как его батя. Или как его мать — жертвой. Он выбрал быть агрессором, чтобы никогда больше не чувствовать себя тем семнадцатилетним пацаном, который отмывал кровь с пола на кухне.

Ульяна замолчала. Образ Турбо, этого «бога асфальта», начал давать трещины. За слоем злобы и «пацанских понтов» проглядывал сломленный ребёнок, который так и не научился быть человеком.

— Знаешь, — она посмотрела на Вахита. — Ты единственный нормальный во всей этой вашей шараге.

— Я просто читать умею, Уль, — Зима поднялся, потягиваясь. — Ладно, засиделись. Пойду я. Ты это... Гумилёва под матрас спрячь. И зачётку свою... Валера её не выкинул. Он её носит с собой. Зачем — не знаю. Но будь осторожна.

Он ушёл, оставив после себя запах бензина, табака и странное тепло в груди Ульяны. Она закрыла дверь и вернулась к окну. Казань спала, но где-то там, в одной из грязных квартир, сидел Турбо — человек, который не умел целовать свою девушку, но умел ненавидеть весь мир. И теперь Ульяна знала, почему.

«Кусается больно», — вспомнила она его слова.

«Это мы ещё посмотрим, кто кого перекусит, Валера», — подумала она, закрывая форточку.