Глава восьмая. Тот, кто смотрит

Книга выпала из рук где-то между третьей и четвёртой страницей главы, где Эдвард объяснял Белле, почему не может оставить её, даже если это правильно. Феликс не помнил момента, когда его веки стали тяжёлыми, как мокрые тряпки, а буквы поплыли, превращаясь в серые пятна. Он просто провалился в сон - резко, как в яму, даже не успев додумать предложение до конца.

Телефон лежал на груди, экран потух через положенные минуты, но корпус оставался тёплым от долгой работы. Феликс застыл в неудобной позе, поджав колени к животу, как делал всегда, когда пытался согреться в холодной комнате. Его голова свесилась набок, рот приоткрылся, и из груди вырывалось тихое, прерывистое дыхание - не храп, а скорее лёгкий свист, который издаёт воздух, проходя через пересохшее горло.

Комната была почти тёмной, только тусклый свет от уличного фонаря пробивался сквозь тонкую штору, рисуя на стене длинную, дрожащую полосу. За окном кто-то разбил бутылку, и звук эхом разнёсся по пустому переулку, но Феликс не проснулся - он спал так глубоко, как спят только те, кто слишком долго боролся со сном и наконец проиграл.

Он не слышал, как на лестнице заскрипели ступени. Как ключ в замке провернулся с металлическим лязгом. Как дверь открылась, и в коридор ворвался запах дешёвого табака и уличной сырости.

Дядя вернулся с работы.

Он был пьян, но не так, чтобы шататься - просто на грани, когда глаза уже мутные, но ноги всё ещё слушаются. Он скинул грязные ботинки у порога, прошёл на кухню, налил себе стакан воды и выпил залпом, не чувствуя вкуса. Потом он замер, прислушиваясь к тишине квартиры, и его взгляд упал на приоткрытую дверь комнаты Феликса.

Он пошёл туда. Не на цыпочках, а просто тяжело ступая, потому что усталость придавливала его к полу, как мешок с песком. Он остановился на пороге и посмотрел внутрь.

Комната была крошечной, заваленной старыми вещами, которые некуда было деть. На столе - стопка учебников, которые Феликс не открывал уже неделю. На подоконнике - пустая кружка с засохшими на дне кофейными разводами. И на кровати - спящий парень в старой футболке, которая когда-то была белой, а теперь стала грязно-серой.

Дядя смотрел на него. Он не двигался, не дышал почти, просто стоял и смотрел на лицо Феликса - бледное, худое, с тёмными кругами под глазами, которые выделялись даже в полумраке. Он видел, как вздымается грудь племянника, как пальцы сжимаются во сне, будто он пытается удержать что-то, что ускользает. Он видел телефон на его груди, книгу на экране - «Солнце полуночи» - и на мгновение его губы дрогнули.

«Вампиры, - подумал дядя, и в голове его промелькнуло что-то тёплое, почти забытое. - Он всё ещё читает эту ерунду. Как тогда, когда ему было двенадцать, и он сидел в углу с книгой, пока я орал на его мать».

Он помнил её. Свою младшую сестру. Ту, что ушла, оставив ему этого мальчишку. Сказала: «Присмотри за ним, я вернусь». И не вернулась. Просто исчезла, растворилась в этом огромном городе, оставив после себя только запах дешёвых духов и пачку старых фотографий, которые дядя спрятал в коробку и больше никогда не доставал.

Он посмотрел на Феликса, и в его груди что-то шевельнулось - не любовь, нет, он давно забыл, что это такое. Скорее груз, который он носил в себе все эти годы, и который вдруг стал тяжелее, когда он увидел, как худощавы плечи племянника, как тонка его шея, как беззащитно выглядит он во сне.

Дядя шагнул в комнату. Осторожно, как будто боялся разбудить, он взял плед, который валялся на полу, и накинул его на Феликса - неуклюже, криво, но так, чтобы прикрыть его плечи и грудь. Потом он посмотрел на телефон и на секунду задумался, не убрать ли его, но решил не трогать. Оставил как есть.

Он постоял ещё немного, глядя на мальчика, который был чужим и родным одновременно, и вдруг почувствовал, как в горле застрял ком. Он не знал, откуда он взялся, этот ком. Может, от выпитого, а может, от того, что он понял: он не знает, как говорить с этим парнем. Он только умеет давать деньги и орать. Это всё, чему он научился за эти годы.

- Спи, - сказал он тихо, почти шёпотом, и голос его дрогнул. - Спи. Завтра опять в школу.

Он вышел из комнаты, прикрыв дверь за собой, и прошёл на кухню, где сел за стол и уставился в пустую стену. В руке он сжимал пачку сигарет, но не закурил - просто держал, чувствуя шершавую бумагу под пальцами.

А Феликс спал, не зная, что его навещали. Он видел сон: он стоял на краю обрыва, и ветер дул в лицо, а внизу шумела река. И кто-то стоял рядом - он не видел лица, но чувствовал тёплую ладонь на своём плече. И во сне ему было спокойно. Так спокойно, как не бывает наяву.

Через час дядя ушёл в свою комнату и рухнул на кровать, не раздеваясь. А в квартире снова воцарилась тишина - тягучая, густая, как патока, которая обтекает всё вокруг, не оставляя следов.

Где-то в Сеуле занимался новый день, и он ничем не отличался от предыдущего. Но внутри этих стен что-то изменилось. Невидимо. Беззвучно. Как капля, которая падает в воду и расходится кругами, которые никто не видит, но они есть.

Феликс проснётся утром, почувствует на плечах плед, которого там не было, и на мгновение задумается. Но потом он забудет об этом, потому что у него есть школа, и Хёнджин, и чувство, что он тонет в этом городе, как в тёмной воде.

А дядя будет сидеть на кухне и делать вид, что ничего не случилось. И они оба будут молчать, как умели только они.

Потому что иногда молчание - единственный язык, который они оба понимают.