6.больничный тихий час

Запах антисептиков, хлорки и застоявшегося лекарственного тепла въедался под кожу, казалось, на каком-то молекулярном уровне. В палате номер 312 Центрального госпиталя Парижа стояла оглушительная, давящая тишина. Она нарушалась лишь мерным, монотонным электронным писком прибора, отслеживающего сердечный ритм, и шорохом капельницы, отсчитывающей секунды этого бесконечного кошмара.

Марк сидел на жестком пластиковом стуле у кровати Натаниэля уже вторые сутки. Он почти не смыкал глаз. Его собственный черно-белый худи казался теперь серым от пыли и въевшегося больничного запаха. Под глазами залегли глубокие темные тени, а пальцы судорожно сжимали края потрепанного блокнота. Но внутри блокнота не было ни единой новой строчки. Мир слов выцвел и опустел, когда мир линий оказался под угрозой.

Натаниэль лежал на высокой медицинской койке, бледный, почти прозрачный в белом свете люминесцентных ламп. Его знаменитая рыжая челка была аккуратно зачесана назад, обнажая массивную марлевую повязку на левом виске. Но самое страшное скрывалось чуть ниже. Вся его правая рука - рука, которая создавала миры, оживляла Капризницу и Кокатрикса, рука, которая летала по экрану планшета с легкостью птичьего крыла - была жестко зафиксирована в ортопедическом лонгете и обмотана плотными слоями эластичного бинта до самого плеча.

Час назад в палату заходил лечащий врач, пожилой хирург с усталыми, всевидящими глазами. Он долго изучал снимки МРТ, хмурился, а затем тихо, стараясь не смотреть на Марка, произнес приговор.

- Черепно-мозговая травма средней тяжести - это полбеды, молодой человек выкарабкается, молодой организм справится. Но вот правая конечность... Тяжелый ушиб плечевого сплетения и компрессия лучевого нерва обломком камня. Прогнозы давать рано, но... есть высокая вероятность, что мелкая моторика кисти не восстановится в полной мере. Проще говоря, удерживать мелкие предметы, например, карандаш или кисть, он, скорее всего, больше не сможет. Мне жаль.

Эти слова доктора до сих пор эхом отзывались в сознании Марка, ударяя по вискам, как тяжелый молот Перфекциониста. «Не сможет держать карандаш». Для Натаниэля это было равносильно смертному приговору. Это было хуже, чем просто физическая боль. Это была ментальная смерть творца.

В районе семи вечера за окном палаты сгустились сумерки. Монитор за пищал чуть быстрее. Марк вздрогнул и поднял голову.

Ресницы Натаниэля дрогнули. Он издал слабый, хриплый стон и медленно приоткрыл глаза. Его взгляд сначала был мутным, блуждающим по белому потолку, но постепенно сфокусировался на сидящем рядом друге.

- Марк?.. - голос Натаниэля был едва слышным, пересохшим. - где... мы? Площадь... дети... они в порядке?

- Всё хорошо, Нэйт. Дети в безопасности. Леди Баг всех спасла, - Марк поспешно схватил со столика стакан с водой и трубочкой, помогая другу сделать несколько глотков. Его голос дрожал, но он отчаянно пытался казаться сильным, - ты в госпитале. Ты спас того мальчика, Нэйт. Ты настоящий герой.

Натаниэль слабо улыбнулся, но тут же поморщился от резкой боли в голове. Он попытался пошевелиться, устроиться поудобнее, и его взгляд естественно упал на его правую руку, закованную в белый кокон из бинтов.

Несколько секунд художник просто смотрел на нее, словно не понимая, что это такое. В палате снова повисла звенящая тишина.

- Я... я не чувствую пальцев, Марк, - тихо, с каким-то странным, пугающим спокойствием произнес Натаниэль, - почему они такие тяжелые?

- Доктор сказал, что это сильный ушиб, - Марк сглотнул подступивший к горлу ком, - нужно время. Нерв зажат...

- Нет... - оборвал его Нат.

Он закрыл глаза и сосредоточился. Марк с ужасом наблюдал, как на лбу художника выступили крупные капли пота от предельного напряжения. Натаниэль пытался отдать приказ своему телу. Он пытался заставить шевельнуться хотя бы указательный палец. Тот самый палец, который направлял стилус, создавая безупречную динамику линий.

Пальцы правой руки лишь слабо, едва заметно дрогнули, оставшись лежать неподвижной плетью на больничном одеяле.

Натаниэль снова открыл глаза. И в этот момент Марк увидел в них то, чего не видел никогда прежде - ни во время самых яростных атак акум, ни во время творческих кризисов. В глазах Ната застыл дикий, первобытный, леденящий душу ужас человека, у которого заживо отняли смысл его существования. Земля ушла у художника из-под ног. Без возможности рисовать его мир превращался в глухую, серую, безмолвную камеру одиночного заключения.

- Я не могу, - прошептал Натаниэль. Его губы задрожали, а из уголка левого глаза медленно покатилась одинокая, прозрачная слеза, оставляя дорожку на бледной щеке, - Марк... я больше не смогу нарисовать ни одной линии. Я никто без этого. Наш комикс... всё кончено.

Это был момент, когда их общий мир, строившийся на кончике карандаша и взмахе пера, с треском раскололся надвое.

Марк больше не мог сдерживаться. Все те слезы, весь тот ужас, что он копил в себе с момента падения арки на площади Согласия, прорвались наружу. Он рванулся вперед, уткнулся лицом в край жесткой больничной койки, прямо рядом с перебинтованным плечом друга, и беззвучно, горько разрыдался. Его плечи яростно сотрясались. Он с силой сжимал здоровую, левую ладонь Натаниэля, словно пытаясь удержать его над пропастью, в которую они оба стремительно падали.

Натаниэль не плакал навзрыд. Он просто смотрел в темнеющее окно госпиталя, а слезы продолжали беззвучно течь по его лицу, капая на белую больничную подушку. Писк кардиомонитора казался отпеванием их общей мечты. В этот тихий больничный час два супергероя Парижа, спасшие сотни жизней, были абсолютно бессильны перед лицом своей собственной трагедии.