7.левая рука комикса

Прошел месяц после той страшной ночи в палате Центрального госпиталя. Натаниэля выписали домой, но физическое возвращение в родные стены не принесло ему облегчения. В его комнате воцарилась гнетущая, мертвая тишина. Графический планшет лежал на тумбочке, покрываясь тонким слоем пыли. Мольберт в углу был стыдливо прикрыт старой простыней, словно покойник. Нэйт почти не выходил на улицу. Он сидел на кровати, безразлично глядя в окно, а его правая рука в фиксирующей повязке безжизненно покоилась на коленях. Он замкнулся в себе, отвечая на сообщения друзей короткими, безликими фразами.

Марк не мог больше на это смотреть. Он понимал, что если сейчас не вытащить Нэйта из этого омута жалости к себе, то художник погибнет окончательно.

В субботу днем дверь в комнату Натаниэля распахнулась без стука. На пороге стоял Марк. Он выглядел непривычно решительным, а в руках тащил огромный, тяжелый рулон самых дешевых бумажных обоев, три больших ведра строительной гуаши - ярко-синей, огненно-красной и солнечной-желтой - и целую гору пластиковых одноразовых тарелок.

- Марк? Что это... - Натаниэль удивленно моргнул, оторвав взгляд от окна, - зачем это всё?

Марк не ответил. С целеустремленностью тарана он пнул ногой легкий журнальный столик, освобождая пространство, и с шумом раскатал рулон обоев прямо по полу, через всю комнату - от двери до самого мольберта. Бумага с тихим шуршанием легла на ковер белой, чистой полосой.

- Мы не будем рисовать комикс, Нэйт, - твердо сказал Марк, сбрасывая на пол ведра с краской и срывая с них крышки. В воздух тут же взметнулся резкий, специфический запах свежей гуаши, - забудь про дедлайны. Забудь про пропорции, анатомию и Капризиницу. Сегодня мы будем просто марать стены и пол. И делать мы это будем... левой рукой.

Натаниэль нахмурился, его лицо потемнело. Он перевел взгляд со своей правой, неподвижной руки на Марка. Внутри него вскипела глухая, болезненная злость.

- Это глупая шутка, Марк? Издеваешься? Я художник! Я создавал безупречные линии! Я не собираюсь размазывать грязь левой рукой, как пятилетний ребенок в детском саду! Забери это и уйди. Пожалуйста.

- Не уйду, - Марк упрямо шагнул вперед. Его зеленые глаза за стеклами очков горели яростным, отчаянным огнем, - ты думаешь, твой талант жил в сухожилиях правой кисти? Ты думаешь, ты был художником только потому, что твои пальцы идеально держали стилус? Твой талант в твоей голове, Нэйт! В твоем сердце! А рука - это просто инструмент. Если один инструмент сломался, мы научим работать другой.

- Я сказал - нет! - крикнул Натаниэль, пытаясь встать, но Марк демонстративно проигнорировал его крик.

Сценарист решительно опустился на колени перед раскатанными обоями, со всего маху окунул свою левую ладонь прямо в ведро с синей гуашью, так что брызги полетели на его любимый черно-белый худи, и с размаху шлепнул краской по белой бумаге. На обоях остался яркий, кривой, хаотичный синий след от ладони.

- Видишь? - Марк поднял испачканную руку, тяжело дыша, - это неидеально. Это уродливо с точки зрения академического рисунка. Но это - цвет. И это - жизнь. Твоя очередь, Нэйт.

Натаниэль замер. Злость внутри него внезапно столкнулась с этой стеной абсолютного, упрямого самопожертвования Марка. Нэйт посмотрел на синий след, потом на лицо друга, на щеке которого теперь тоже красовался синий мазок. Что-то внутри художника дрогнуло. Вековой лед, сковавший его сердце в больнице, дал трещину.

Нэйт медленно сполз с кровати на пол. Его левая рука - здоровая, но никогда не использовавшаяся для творчества - неуверенно зависла над ведром с красной краской. Он замялся на секунду, а затем решительно опустил пальцы в густую, прохладную массу.

Первый мазок Натаниэля был робким, кривым. Линия вышла дрожащей и нелепой. Но как только краска легла на бумагу, в его глазах вспыхнул тот самый забытый, первобытный азарт.

- Смотри, - хрипло произнес Нэйт, проводя левой ладонью длинную, размашистую алую полосу поверх синего следа Марка, - это... это Кокатрикс падает с крыши.

- Отлично! А это - Шеф-Повар Хаоса кидает в него гренку! - подхватил Марк, хватая желтую гуашь и шлепая огромную кляксу рядом.

То, что происходило в комнате следующие два часа, было чистым, первозданным безумием сотворчества. Забыв о правилах, технике и ограничениях, два парня ползали на коленях по рулону обоев. Они рисовали ладонями, пальцами, локтями. Неуклюжие, кривые линии левой руки Натаниэля выходили смешными, гротескными, но в них было столько бешеной энергии, сколько не было ни в одном его самом выверенном цифровом рисунке.

Вся комната была в краске. Брызги синего, красного и желтого украшали стены, шкаф и одежду ребят. Они тяжело дышали, их лица были испачканы гуашью, а Натаниэль впервые за этот бесконечный, проклятый месяц искренне, громко, до колик в животе смеялся. Он хохотал над уморительно кривым петухом, которого Марк пытался нарисовать носом, и этот смех смывал всю ту боль и страх, что копились в его душе.

В какой-то момент, запыхавшись, они одновременно потянулись к одной и той же пластиковой тарелке со смешанной краской. Их ладони - левая ладонь Ната, испачканная в алом, и левая ладонь Марка, покрытая синевой - столкнулись, переплетаясь пальцами.

Смех резко оборвался. В комнате внезапно воцарилась совсем другая тишина - густая, наэлектризованная, полная невысказанных слов и чувств, которые зрели между ними все эти долгие месяцы совместной работы, битв и общего горя.

Натаниэль перестал смеяться. Он сидел на коленях в сантиметре от Марка. Его дыхание было частым. Он посмотрел на Марка - взъерошенного, испачканного краской, но такого бесконечно дорогого, без которого его жизнь сейчас не стоила бы и гроша. Марк был его спасением. Его личным чудом.

Марк замер, не разрывая переплетения пальцев. Его зеленые глаза смотрели на Натаниэля с такой безграничной нежностью, преданностью и обожанием, что у художника перехватило дыхание. В этот миг маски были сброшены. Не было Каприкида и Кокатрикса, не было автора и художника. Были только они двое.

- Марк... - тихо, с придыханием позвал Натаниэль.

И в этот самый момент пальцы его правой, травмированной руки, лежавшей на бедре, резко, самостоятельно и отчетливо сжались в кулак. Импульс жизни, запущенный эмоциями и смехом, наконец-то пробил заблокированный нерв. Но Нэйт даже не обратил на это внимания. Его взгляд был прикован к губам Марка.

Марк сделал это первое, неуверенное движение навстречу. Он осторожно потянулся вперед, и его правая рука легла на затылок Натаниэля, пачкая рыжие волосы остатками синей гуаши.

Дистанция между ними исчезла. Натаниэль подался вперед, и их губы встретились.

Этот поцелуй не был робким или аккуратным. Это был взрыв всего того, что они сдерживали внутри: страха потери, боли больничных ночей, отчаяния и той безумной, всепоглощающей любви, которая связала их крепче любых Камней Чудес. Это был страстный, голодный, отчаянный поцелуй двух людей, которые только что вместе вернулись из ада. Натаниэль с силой прижал Марка к себе своей левой рукой, углубляя поцелуй, чувствуя вкус гуаши на губах и тепло чужого тела. Марк ответил с такой же неистовой страстью, полностью растворяясь в этом моменте. Они целовались посреди разгромленной, испачканной комнаты, на рулоне разрисованных обоев, и весь остальной Париж с его супергероями и суперзлодеями просто перестал для них существовать. Они нашли свою главную точку опоры - друг в друге.