8 глава

Утром Хёнджин вёл себя странно.

Он не смотрел на Феликса. Вообще. Будто тот стал невидимкой. Завтракали они молча — Хёнджин уткнулся в телефон, даже не поднимая глаз. На предложение посмотреть фильм кивнул, но сел в другое кресло — подальше.

Феликс сначала подумал — обиделся за что-то. Потом — что пожалел о вчерашнем поцелуе.

К обеду напряжение стало невыносимым.

— Хёнджин, — позвал Феликс.

— Ммм? — красноволосый не поднял голову от ноутбука.

— Посмотри на меня.

Хёнджин поднял глаза. И Феликс всё понял.

В его взгляде не было холода. Не было отвращения. Там была нежность. Такая открытая, такая огромная, что Хёнджин явно боялся её показывать. Потому что нежность делает уязвимым. А Хёнджин не привык быть уязвимым.

— Ты поэтому прячешь глаза? — спросил Феликс. — Боишься, что я увижу?

— Да, — сказал Хёнджин резко. — Боюсь. Потому что вчера ты разрешил поцелуй в щёку. А я хочу больше. Намного больше. И если ты это увидишь — ты испугаешься. И уйдёшь.

— С чего ты взял, что я испугаюсь?

— Потому что я сам испуган, — Хёнджин закрыл ноутбук. Поставил на столик. Встал. — Я не знаю, что это, Феликс. Я никогда не чувствовал ничего подобного. Ты пахнешь какао, и мне хочется дышать тобой вечность. Ты смотришь на меня — и у меня внутри всё переворачивается. Я просыпаюсь и первым делом ищу тебя взглядом. Я боюсь, что это пройдёт. И боюсь, что это не пройдёт никогда.

Феликс слушал.

Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели.

— Ты говоришь, что боишься, — сказал Феликс. — А я боюсь ещё сильнее. Потому что я привык, что меня бьют. Я привык, что меня предают. Я не привык, чтобы меня... любили.

Слово повисло в воздухе.

Хёнджин замер.

— Ты сказал «любили», — тихо произнёс он.

— Сказал, — Феликс не отвёл взгляд. — И не возьму обратно.

Тишина.

Хёнджин сделал шаг вперёд. Ещё один. Остановился в сантиметре от Феликса. Его рука поднялась, замерла у щеки — спросить разрешения взглядом.

Феликс кивнул.

Хёнджин коснулся его лица. Осторожно, как будто Феликс был сделан из стекла. Провёл большим пальцем по скуле, по веснушкам, по губе — там, где разбитая ранка уже зажила.

— Ты самый красивый человек, которого я видел, — сказал Хёнджин. — Твои синие волосы, твои веснушки, твои шрамы. Всё. Каждая часть тебя.

— Хватит, — прошептал Феликс. Глаза защипало.

— Не могу, — Хёнджин улыбнулся. Грустно. — Я пытался. Весь день пытался не смотреть на тебя, не думать о тебе. Не получилось.

— Я тоже пытался, — признался Феликс. — Не есть твой любимый йогурт, потому что ты покупаешь его для меня. Не ждать, когда ты вернёшься из душа. Не вдыхать твою подушку, когда ты уходишь в офис.

— Ты нюхаешь мою подушку? — в голосе Хёнджина проскользнуло что-то тёплое, почти игривое.

— Заткнись, — Феликс покраснел до корней синих волос.

— Не заткнусь. Это мило.

— Я уйду.

— Не уйдёшь.

— Почему это?

— Потому что ты только что сказал, что я пахну табаком и сахаром, и тебе это нравится.

— Я не говорил про сахар.

— Ты подумал.

Феликс хотел возразить, но Хёнджин наклонился и поцеловал его.

В губы.

Впервые.

Феликс замер на секунду — мир перестал существовать. Не было пентхауса, не было дождя за окном, не было прошлого с его синяками и страхами. Был только Хёнджин. Его губы — мягкие, тёплые, пахнущие табаком. Его рука на затылке — нежная, но уверенная. Его дыхание, смешанное с дыханием Феликса.

А потом Феликс ответил.

Неумело, неуклюже — он никогда не целовался по-настоящему. Но Хёнджин не торопил. Он вёл медленно, осторожно, уча. Отстранялся на секунду, чтобы посмотреть в глаза, и снова припадал к губам.

Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали.

— Я люблю тебя, — сказал Хёнджин.

Феликс смотрел на него. Красные волосы, красивые корейские глаза, в которых сейчас не было ни капли холода. Только он. Только Феликс.

— Ты не можешь, — прошептал Феликс. — Ты знаешь меня всего две недели.

— А мне хватило двух секунд, — Хёнджин взял его лицо в ладони. — Ты вошёл в ту ложу — грязный, битый, с синяками под глазами — и я понял. Я понял, что искал тебя всю жизнь. Я просто не знал, что ты существуешь.

У Феликса потекли слёзы.

Не от боли. Не от страха. От того, что его впервые в жизни любили. Не за то, что он полезный. Не за то, что он терпит побои. А просто так. За синие волосы и веснушки. За запах какао, который он так ненавидел.

— Я боюсь, — всхлипнул Феликс.

— Я тоже, — Хёнджин прижал его к себе. Крепко. Надёжно. — Но мы боимся вместе.

— Это глупо.

— Очень.

— Мы оба сломанные.

— Значит, починим друг друга.

Феликс уткнулся носом в шею Хёнджина. Вдохнул. Табак и жжёный сахар. Дом.

— Я, кажется, тоже тебя люблю, — сказал он в кожу, еле слышно.

Хёнджин замер.

Потом его руки сжались крепче, а в груди родился звук — смесь вздоха и смеха, такой счастливый, что у Феликса сердце защемило.

— Скажи ещё раз, — попросил Хёнджин.

— Не сейчас.

— Феликс.

— Ммм?

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

— Скажи.

Феликс отстранился. Посмотрел в глаза Хёнджину — красные от бессонницы последних лет, но сейчас в них не было усталости. Был свет.

— Я люблю тебя, Хван Хёнджин, — сказал Феликс. Чётко. Громко. В первый и последний раз, когда ему было не страшно.

Хёнджин улыбнулся.

Так, как не улыбался никогда. Тепло. Широко. Почему-то даже веснушки показались на его лице, хотя их не было.

— Это лучший день в моей жизни, — сказал Хёнджин.

— Ещё утро, — заметил Феликс.

— Это неважно. Уже лучший.

Он снова поцеловал Феликса. Долго. Медленно. И когда они наконец отстранились, на губах у обоих остался привкус — у Хёнджина какао, у Феликса табак.

И это был самый правильный привкус на свете.

---

Конец Главы 8