51. У постели больного

Безжизненный, обессиленный и такой беспомощный Хан Джисон не очнулся даже после нескольких капельниц. Его грудь лишь слегка поднималась при каждом слабом, едва заметном вздохе — будто сама жизнь теплилась в нём через силу, через «не могу», через отчаянное сопротивление уставшего тела.

Ответственным за состояние Джисона был врач Чон Вон — высокий, статный двадцатипятилетний Альфа. Его чёрные от природы волосы мягко спадали на лоб, образуя необычную, чуть небрежную чёлку, которая так неописуемо шла ему, придавая облику одновременно и строгость, и какую-то трогательную уязвимость. Он приближался к кровати Омеги медленно, словно боясь потревожить его хрупкий сон, и вставал около изголовья, лишь изредка кидая на пациента опечаленный, полный сочувствия взгляд.

— Как его состояние? — спросила бета-медсестра Го Мэй, та самая девушка, что вчера осматривала и перевязывала раны Минхо. Как только Чон заметил её, он не осмелился поднять свой стыдливый взгляд — что-то в этой молодой, искренней девушке заставляло его сердце биться быстрее.

Мэй переживала за состояние несчастного Омеги ничуть не меньше, чем сам Хо. Она видела его израненное тело, синяки, ссадины, следы верёвок на тонких запястьях — и каждый раз, когда проходила мимо его палаты, внутри у неё всё сжималось от боли и бессилия.

— Прошу прощения за мою прямоту, доктор Чон, — сказала она, поправляя капельницу, — но, думаю, не зря говорят: у богатых свои причуды. Не пойму, что же это милейшее и такое невинное создание им сделало? Разве это справедливо? — Её голос дрогнул.

Подозрительно долгое молчание Чона насторожило Мэй. Она бесшумно сглотнула и принялась менять почти опустевший мешок с физраствором на новый, стараясь не смотреть на врача — чтобы не выдать своего волнения.

— К сожалению, ты права, Мэй, — тихо, почти шёпотом ответил Чон. Его опечаленный, какой-то надломленный голос очень напугал девушку. Она взволнованно бросила на Вона взгляд, но тот смотрел куда-то в сторону — в окно, за которым только начинался серый, пасмурный рассвет.

— Люди разные, — продолжил он после паузы. — Мэй, я думаю, ты правильно поймёшь, о чём я хочу сказать. За свой юный возраст этот паренёк пережил настоящий, лютый ужас. Мне и представить страшно, что с ним могли сделать те, кто его похитил. Но знаешь... без плохих людей жизнь, к сожалению, не обходится.

— Вы правы, доктор Чон, — Мэй кивнула, накручивая на палец прядь длинных, каштановых волос. — Но почему это так? Разве жизнь не может состоять только из хороших людей? Мне кажется, если всё вокруг будут только хорошими, то и всё остальное тоже станет таким же. Светлым. Чистым.

— Мэй, — Чон вздохнул и наконец посмотрел на неё — мягко, по-отечески, но с какой-то глубокой, вековой грустью, — без плохих людей баланс жизни будет шататься. И в конечном итоге упадёт в бездонную яму. Не может быть так, чтобы всё в жизни было идеально. Иногда плохие люди — или даже ты сам, когда злишься, когда ненавидишь — помогают тебе понять, какую ошибку ты совершил. И всё это — в гневе, в запале. А если не будет злости, то и другие чувства, быть может, никогда не проснутся в тебе. — Он замолчал на секунду, провёл рукой по лицу. — Я не смогу это правильно объяснить, Мэй. Все умные слова сейчас просто вылетели из головы. Прости.

— Доктор Чон, — Мэй сделала шаг к нему, сама не понимая зачем, — а любовь? Как же любовь? Для меня это самое главное чувство. Возможно, я никогда не испытаю её в полной, стопроцентной форме, но я так сильно в неё верю. Любовь способна на многое. Но, к сожалению... — она опустила глаза, — из-за любви люди тоже готовы на самые гнусные поступки. На самые страшные ошибки. Когда любишь — не страшно умирать. В опасности страшнее другое: не успеть спасти того, кого любишь.

— Что ж, — Чон кивнул, и в его взгляде промелькнуло что-то тёплое, почти нежное, — это тоже верно. — Он помолчал, а потом сказал: — Мэй, если ты закончила с процедурами, можешь идти. И если у тебя больше нет никаких дел, то ты свободна. До завтра.

— Но, доктор Чон, — вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать, — я хочу быть с вами.

После того как осознание сказанного достигло её сознания, Мэй стыдливо отвела взгляд, почувствовала, как щёки заливаются краской, и уже тише, почти шёпотом, добавила:

— Простите, я имела в виду... хочу остаться, если вы позволите. Не «быть с вами», а просто... остаться здесь. С вами. В палате.

Чон озадаченно выпучил глаза, не понимая — на самом деле он услышал эти слова или они снова оказались плодом его разгорячённого воображения. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то у горла.

— А ты разве не устала, Мэй? — спросил Вон, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и сделал несколько шагов навстречу девушке.

— Конечно, нет, доктор Чон, — ответила она, и в её глазах загорелся тот самый огонёк — живой, искренний, почти детский в своей наивности. — Могу я остаться?

— Хорошо, — Чон не смог отказать. Или не захотел. — Но тогда просто будь рядом. Ничего делать не нужно.

— Ну разве так можно? — возмутилась Мэй, но в её голосе не было обиды — только забота. — Доктор Чон, я-то не устала, но вы с самого утра на ногах. Вас и в столовой сегодня не было на обеде. Я проверяла.

— Не успел, — он пожал плечами. — Но это не страшно. Я не голоден. И не устал. — Он кивнул на небольшой синий диван у двери. — Садись, Мэй.

— Я отлучусь на пару минут, — девушка уже была на полпути к выходу. — Доктор Чон, у меня есть кое-что для вас.

Не дождавшись ответа, она пулей вылетела из палаты — быстрее, чем он успел бы возразить. Вернулась так же стремительно, держа в руках среднего размера контейнер, и слегка замедлила шаг, когда до Чона оставалось всего ничего.

Чон продолжал стоять, всё так же вопросительно глядя на Мэй, но в его глазах уже зажглось любопытство.

— Это вам, доктор Чон, — сказала она и дрожащими руками протянула контейнер, всё так же не осмеливаясь поднять стыдливый взгляд. — Пожалуйста, поешьте. Я сама их готовила. Если не понравится, то я принесу что-нибудь из столовой, хорошо? — Она сделала паузу, сглотнула и добавила: — Это оладьи. С клубничным джемом. Ваши любимые, кажется... я запомнила.

— Мэй, — Чон взял контейнер бережно, словно тот был сделан из хрусталя, — не стоило так утруждаться из-за меня. Но... спасибо. Мне очень приятно.

Он нервно сглотнул и принял контейнер из её рук. Их пальцы на секунду соприкоснулись, и обоих будто током ударило. Мэй отдёрнула руку, а Чон сделал вид, что ничего не заметил — хотя внутри у него всё трепетало.

— Если хотите, я выйду, — предложила она, теребя край форменного халата, — и вы спокойно поедите. Или даже лучше — я посижу с Джисоном, а вы можете поесть в вашем кабинете? Там спокойнее.

— Как ты можешь мне мешать, Мэй? — Чон мягко улыбнулся и указал рукой на диван. — Я вон на диванчике поем. Посижу с вами обоими.

Он направился к синему, чуть потёртому дивану, сел и открыл ланч-бокс. Попробовал оладьи — и по его восхищённой, слегка удивлённой мимике сразу стало ясно: выпечка удалась на славу.

Мэй нервно сжимала пальцы, стараясь не выдать своего волнения. В мыслях у неё крутились только вопросы, которые она никогда не осмелилась бы озвучить вслух: «Неужели он и правда ест мою еду? Неужели я сейчас и правда рядом с ним? А разве тебе этого не достаточно, Мэй, для счастья?»

Из своих погружных, почти медитативных мыслей её вывел кашель Чона. Он всё так же восхищался стряпнёй девушки, а потом перевёл взгляд на неё — тёплый, благодарный, немного смущённый.

— Это просто великолепно, Мэй, — не скрывая восхищения, выдал Чон. — Правда. Это было очень вкусно. Ты и правда удивительная девушка. С каждым днём я всё больше тебе поражаюсь.

— Ну что вы, доктор Чон, — засмущалась она, отводя глаза. — Во мне нет ничего особенного. Нет, наоборот — я обычнее обычных. Самая обычная девушка. — Она запнулась, подбирая слова. — Простите за глупую формулировку, но я очень рада, что вам понравилось. Вы хоть наелись?

— Конечно, — он кивнул и аккуратно закрыл контейнер. — Спасибо тебе большое.

— А когда он очнётся? — Мэй перевела взгляд на истерзанное лицо Омеги, бледное, с синяками под глазами, с запёкшейся кровью на разбитых губах. Она с сожалением отвела взгляд, быстро захлопала глазами, стараясь удержать на основании глаз подступившие слёзы. — Его Альфа так переживает за него. Я видела Ли Минхо утром — он места себе не находит. Признаться честно... я тоже переживаю. Не меньше него, — дрожащим голосом закончила девушка.

— Он сильный, этот Омега, — Чон посмотрел на Джисона с уважением. — Хоть по телу и, может быть, по виду не скажешь. Но если он перенёс все эти два дня — голод, холод, побои, страх — то дальше будет только легче. Он обязательно очнётся. Я в это верю. — Он замолчал на секунду, а потом добавил уже тише, серьёзнее: — Но, к сожалению, новости для Ли Минхо — и для самого Джисона — у меня не самые лучшие.

— Что-то с организмом? — Мэй побледнела. — Какие-то осложнения?

— Нет, — Чон покачал головой. — Я лучше расскажу всё, когда он очнётся. И ещё лучше — в присутствии Ли Минхо. Чтобы они оба услышали одновременно. Это будет правильно.

— Как вам будет угодно, доктор Чон, — тихо сказала Мэй, подходя ближе к кровати и поправляя одеяло, которое сползло на пол.

Она посмотрела на бледное, измождённое лицо Джисона и прошептала так тихо, что никто, кроме неё самой, не мог услышать:

— Пожалуйста, очнись. Твой Альфа ждёт тебя. И мы все ждём.

За окном начинался новый день — серый, холодный, но всё же обещающий хоть каплю надежды.